Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 89 – Евгений Калачев

— Белым снегом, – начинала Шура первым голосом.

— Белым снегом, – вторила ей вторым голосом Тоня.

— Ночь метельная ту стежку замела / По которой, по которой / Я с тобой, любимый, рядышком прошла…

Песня была новой, не знакомой для большинства людей, поговаривали, что автор родился в Харбине, и где только её подслушала Шурка? Их голоса переливались из унисона в многоголосье и обратно и звучали абсолютно чисто и искренне, потому что изливались из их сердец и уплывали опять в их сердца и души, облегчая их и наполняя необъяснимой светлой тоской и радостью по чему-то такому, счастливому и новому, что должно обязательно произойти в их жизни.

Случайные прохожие замедляли шаг или вовсе останавливались, чтобы послушать: мужчины пристально разглядывали певуний, женщины замирали, вслушиваясь в каждое слово, в каждую ноту, а девчонки откровенно ревели, вспоминая своих бывших и настоящих возлюбленных…

А потом, по настроению, Шура и Тоня стали петь просто на улицах, возвращаясь с работы домой, если, конечно, было не слишком поздно или не слишком темно, или когда просто гуляли по городу…

Однажды, вернувшись с работы в свой съемный угол, они увидели на сундуке посторонние вещмешки и брошенные на них телогрейки. Из кухни раздавались громкие мужские голоса.

Хозяйка вышла с кухни, плотно прикрыла двустворчатые двери, негромко сказала:

— Сыновья вернулись.

— С фронта? – спросила Тоня и почувствовала легкий толчок Шуркиной ноги.

— С фронта, – тихо сказала хозяйка. – Но вы живите дальше, не бойтесь, места для всех хватит. – Хозяйка собрала вещмешки, телогрейки, унесла в глубь дома.

На кухне вскоре все стихло, Шура с Тоней лежали на своих кроватях, отделенные лишь тонкими занавесками, настороженно прислушивались.

— Тоня, если что, беги на улицу, ори, стучи в ставни соседям. За меня не бойся, – шепотом сказала Шура. Она села, из-под кровати вытянула чемодан, открыла его и достала шило для подшивания валенок. – Вот, – крепко сжала рукоятку в руке. Пусть попробуют.

Но, как ни странно, ни в эту ночь, ни на следующую, ни последующие никто к ним через легкие занавески не прорывался и даже с разговорами не лез – лишь иногда здоровались, столкнувшись нос к носу. Видимо, мать имела колоссальное влияние на своих сыновей. И не только дома они вели себя тихо, но и на улице. Соседи видели их редко: днем они обычно отсыпались, а выскользали на улицу, когда темнело и сразу молча уходили подальше от дома. Куда? Никто не знал. Возвращались еще по темну, под утро. Чем занимались сыновья хозяйки, никто не знал. Лишь однажды утром, уходя на работу, сестрёнки увидели большой тюк с вещами, лежащий в сенках.

— Постирать взяла, – поспешила успокоить квартиранток хозяйка. – На работу устроилась.

И сестрёнки поверили, а что еще оставалось делать? А хозяйка, действительно, почти каждое утро еще засветло куда-то уходила, прихватывая большой баул с лямками, сшитый из мешковины. Где она работает, квартиранткам не рассказывала, но однажды Шура с Тоней увидели её торгующей вещами на барахолке.

— Вот, сыновья переросли, распродаю старую одежду, – сказала хозяйка, пристально посмотрев на квартиранток. – Особо не трепитесь, ладно?