Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 77 – Евгений Калачев

На пристани её уже ждала Шура. Тоня не видела сестру несколько лет, с осени сорок третьего, когда её арестовали, и потому и невероятно сильно обрадовалась своей роднулечке – последней живой душе в их семье, и удивилась той перемене, которая произошла и во внешности, и в поведении сестры. Шура из крепкой деревенской девки, которая могла и мешок картошки вскинуть на плечо, и косить широко, размашисто по-мужски, и была шумно-смешлива-говорлива: что в душе и в голове, то и на языке и, казалось, ничего и никого не боявшейся, вдруг, словно городское пальто, застёгнутое до самого горла, оберегавшее от непогоды хрупкое тело, запахнула свою добрую душу для окружающего мира, который она так наивно, безоглядно любила и который оказался вдруг таким непонятно почему жестоким. И взгляд её, некогда озорно светившийся небесной синевой, вдруг поблек, становясь иногда выцветшим – белесым и совсем уже безрадостным, если не сказать – безжизненным. И слов не было. Сестры крепко обнялись и долго стояли, выплакивая всё, что накопилось за эти годы.

Потом, обнявшись, как в детстве, словно боясь потерять друг друга, они двинулись с пристани.

— А картошка? – спохватилась Тоня.

— Какая картошка? – переспросила Шура. – А, мешок, да накормлю я тебя, – улыбнулась она.

— Нет, это же моя зарплата – надо забрать, – сказала Тоня.

— Трудодни? – спросила Шура.

— Денег в колхозе нет, вот и выдали картошкой, – сказала Тоня.

Шура пристально посмотрела на сестрёнку:

— Не вздумай кому-то еще рассказывать про колхоз, тем более что там голод, о том, что наша мама умерла, по сути, от голода, что вместо денег там одни палки-трудодни – донесут. Ты меня поняла, Тоня? Лучше молчи. Как наш дед Александр Филиппович. Молчи и улыбайся.

— Но Александр Филиппович не всегда был таким тихим, – сказала Тоня.

— Не всегда, но… помни, что я тебе сказала. – Шура улыбнулась. – Пойдем за твоей картошкой.

Тоня оценивающе взглянула на сестру, внимательно рассматривая черное облегающее фигуру пальто, белые волосы кудрями, спадающие на плечи, черные с подбитыми каблучками туфли. Потом посмотрела на свою телогрейку, чуни, подтянула узел платка:

— Ты же в туфлях. На каблуках неудобно, наверное… Стой здесь, я сама дотащу.

Шура впервые с их встречи засмеялась:

— С первой твоей зарплаты поедем на барахолку – тебе такие же купим и каблуки у сапожника дяди Гриши такие же набьём. – Легкий порыв ветра сорвал несколько желтых листков с березки, закружил их и отбросил подальше от тротуара, облегчая работу дворнику. Шура посмотрела на осенние оторванные от веток листочки, вздохнула: – Хотя для начала купим тебе теплые валенки и подошьем их, как положено городским девчонкам, подошвой с маленьким каблучком.

До общежития оборонного завода, в столовой которого работала Шура официанткой, шли пешком. Редкие прохожие, все-таки было рабочее время, уступали дорогу двум девушкам, которые тащили мешок с картошкой, ухватив его за края. Для двоих мешок был вполне подъемным, держать было его удобно, благо что он был неполным, но дорога была неблизкой и от пристани шла на подъем. Они сделали пару остановок, чтобы отдышаться и поменять руки, а потом шли дальше. Мешком в то время никого удивить было нельзя – это была привычная и удобная тара, а вот контрастом в одежде девушек – да. Редкие мужчины оглядывались, женщины смотрели с любопытством и пониманием, а старая, но еще крепкая старуха, уступая дорогу, проворчала: