Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 37 – Евгений Калачев

— Ты бы отдохнула, – говорила ей Татьяна, видя, что дело спорится, а на голубом небе нет ни облачка, а значит, дождя не будет, а потому и спешить-надрываться не надо. – Иди вон посиди на мешочке, рядом с собаками, – предлагала Татьяна.

Но Любаша не слушала свекровь, в ней, носившей под сердцем ребенка, проснулись инстинкты выживания. А инстинкты подсказывали, что надеяться не на кого: никто им зимой еду не принесет! Под «им» она понимала и себя, и своего мужа, и его родителей, и дядю Семена, и его – она бережно коснулась рукой своего живота – своего сына. Она почему-то точно знала, что у нее родится именно сын!

А собаки Самур, Грай и Тайга, нагулявшие за спокойное для них лето жирок, лежали на скошенной травке у изгороди огорода, наслаждаясь хорошей погодой и, главное, присутствием рядом своих хозяев, понимая, что их время – время охоты – еще не пришло. И что оно придет, у них собачьего сомнения не было в отличие от Семена, который, смахнув пот рукавом, неожиданно сменил картофельную тему на охотничью.

— Лукич, мы что, в этом году и не поохотимся?

Сергей Лукич от этого вопроса на секунду замер, потом с силой вогнал лопату в землю. И сразу стало понятно, что и его эта тема гложет.

Вовка, который хотел перекинуть очередной мешок через плечо, чтобы нести его в подпол, передумал это делать и замер, глядя на отца.

Татьяна с Любашей распрямили спины, передыхая, повернулись к мужикам, чтобы тоже послушать.

И, казалось, даже собаки насторожили свои уши, услышав знакомое слово «охота».

Сергей Лукич попытался сделать вид, что ничего не произошло, но в следующий момент мотнул недовольно головой:

— Умеешь же ты, Семен, настроение испортить!

— А я при чем? – возразил Семен.

— Сдалась тебе эта охота, – распаляясь, сказал Сергей Лукич. – Пушнина никому не нужна, ну, если только даром. Пусть соболёк с белкой лучше уж живут, чем даром их переводить! – И только сам Сергей Лукич знал, как тяжело ему, прожившему всю жизнь охотой, произносить такие слова.

Но, похоже, и Татьяна, и Семен, знавшие Сергея Лукича дольше, чем Вовка, а тем более Любаша, понимали это. Да и Вовка, не веря своим ушам, продолжал стоять, как окаменевший. Лишь один Самур, подбежавший вдруг к хозяину, лизнул его руку, будто говоря: «Я все понимаю, хоть и не говорю по-человечески!»

В наступившей тишине в сосновом бору, за которым начиналась уже настоящая тайга, вдруг отчетливо послышался крик сойки, которая, вильнув легкомысленным бирюзовым хвостом, бесшумно порхнула в чащу, затрещали, потряхивая черными с переливами длинными хвостами, молодые сороки, закаркали умные серые вороны, и полилась лесная перекличка-разноголосица все дальше и дальше от деревни без названия, вдаль, к горам, встающим, как обрамление этому месту, где человек приложил свою трудолюбивую руку. И звучала эта лесная музыка, словно призыв: «Придите, человеки, вы же тоже дети природы».

А сентябрьское ласковое солнце продолжало лить на землю свои теплые лучи, за которые, казалось, цеплялась тонкая паутинка, бесшумно парившая в чистейшем прозрачном воздухе, неся на себе невидимого глазу, еще бесцветного, лишь только появившегося, паучка, у которого все только начиналось в этой жизни.

— Не нужен мне новый дом, – сказал Семен. – Давайте лучше срубим пару маленьких избушек в горах. Расстояния здесь большие, тайга пореже здесь, чем в Таежном, чтоб было где переночевать на переходах.