Книга Невидимый фронт, страница 45 – Юрий Усыченко

— Вроде ничего человек, – говорил он, а потом, помолчав минуту, добавлял: – Недавно он у нас живет. Посмотрим, что дальше будет.

Дни мирного жития отца Иваньо текли один за другим, ничем не нарушаемые. Когда священник шел по улице в своей черной, простого покроя сутане и широкополой касторовой шляпе, встречные приветливо кланялись ему, отвечали на широкую улыбку толстых губ отца Иваньо так же радушно, благожелательно.

Дасько считал, что только он один знает подлинное обличье Иваньо – крупного деятеля грекокатолической церкви в Закарпатье, ярого сторонника Ватикана, непременного исповедника всех приговоренных в его округе гитлеровцами к смерти. Часто случалось, что после такой исповеди снова начинались аресты, лилась кровь. Отец Иваньо делал то, что не удавалось гестаповцам, – с иезуитской тонкостью выпытывал в предсмертные часы у какого-нибудь осужденного оккупантами ни за что ни про что гуцула фамилии друзей, приятелей, «сообщников».

Когда дела хозяев отца Иваньо на фронте стали совсем дрянными – Красная армия освободила Киев и неудержимо пошла дальше на запад, отец Иваньо исчез из Закарпатья. Появился он в Кленове скромным священником одного из многочисленных униатских храмов. Соседям Иваньо рассказывал, что жил раньше на Холмщине и в случае нужды мог подтвердить этот рассказ официальными документами, выданными в канцелярии митрополита Шептицкого, помещавшейся во Львове, на Святоюрской горе.

Расчет Всеволодова был верен. Убежище у отца Иваньо Дасько приберегал для себя на самый крайний случай. До сих пор он не говорил о нем никому, даже Кундюку, и теперь, почувствовав опасность, хотел обратиться к Иваньо, чтобы окончательно сбить со следа разведку. Кундюка он намеревался, пока обстановка не станет более безопасной, оставить на произвол судьбы. Все равно толку от него нет никакого. Когда тревога уляжется, можно будет снова вернуться к Денису.

Встретиться с Иваньо Дасько решил в соборе.

Огромный средневековый храм был убран с пышностью, присущей униатским и католическим церквам.

Позолоченная статуя Христа, изогнувшись в предсмертном отчаянии, смотрела на одинокие фигуры молящихся. Свечи горели тусклым желтоватым пламенем, бросая теплые блики на холодный мрамор стен. Голоса певчих то взлетали к куполу, где, весело попискивая, носились стрижи, то опадали до низких рокочущих нот, гулко разносившихся по всем уголкам зала, окаймленного массивными колоннами.

Дасько вошел в собор, когда молебен окончился. Обождав немного, он попросил церковного служителя вызвать отца Иваньо.

Священник вышел из бокового придела медленно, оглядываясь – ища того, кто его звал.

Дасько приблизился к нему.

— Отец Иваньо, – сказал Дасько, – я хотел бы у вас исповедаться.

Иваньо внимательно взглянул на своего собеседника. Встревоженность мелькнула в глазах священника и сейчас же угасла, взор Иваньо принял обычное профессионально-ласковое выражение. Однако это не укрылось от Дасько.

— Вы узнали меня, – сказал Дасько, когда они вошли в исповедальню, похожую на поставленный вертикально большой ящик. – Мы встречались однажды в кабинете гаулейтера Украины господина Эриха Коха.

Румяное, добродушное лицо Иваньо сохраняло спокойствие.

— У меня плохая память, – ответил он.

Дасько ждал, что за этими словами последует вопрос. Но Иваньо молчал. Он предпочитал, чтобы этот неизвестный человек сам сказал о настоящей цели своего прихода.