Книга Невидимый фронт, страница 104 – Юрий Усыченко

Оклеенные когда-то веселыми, розовыми, а теперь потемневшими обоями стены, на которых висит несколько вставленных в рамки фотографий. Большой желтый буфет, обеденный стол, несколько стульев с плетеными сиденьями, комод в углу. Фотография в рамочке на комоде привлекла внимание Дынника: портрет лейтенанта, с которым Дынник беседовал после того, как переплыл Эльбу, в новеньком, с иголочки мундире при золотых погонах. Под снимком надпись: «Дорогому папе от любящего сына Миши в день выпуска из училища».

И еще одна особенность комнаты бросилась в глаза Дыннику – люк с кольцом в дощатом, выкрашенном бордовой краской полу, очевидно спуск в подвал.

— Я к вам, уважаемый Павел Афанасьевич, порученьице небольшое имею от сыночка, – Дынник для верности еще раз скосился на подпись под фотографией на комоде, – от сыночка Миши привет передать.

— Привет от Миши! – при этих словах старик заулыбался. Не только глаза, все лицо его осветилось теплым внутренним светом.

— От него самого, – бодро подтвердил Дынник. – Встретились мы случайно, разговорились. Узнал он, что я в Энск еду, говорит: «Зайдите к папаше моему, поклон, привет от меня передайте».

— А как выглядит Миша? Здоров он?

— Конечно, здоров, – улыбнулся Дынник. – Парень молодой, какая болезнь его возьмет! А опасность теперь не угрожает – врага разбили, с победой домой возвращаемся.

«Приятный человек, – думал Милетин, слушая гостя. – Однажды и Мишенька так вот постучится в дом. Встречу я его, обниму… А еще лучше: я с работы прихожу, а он уже здесь».

От этой мысли у старика навернулись слезы. Он незаметно смахнул их и сказал, стараясь унять дрожь голоса:

— Сейчас вместе пообедаем, поболтаем. Вы где остановились, голубчик?

— Пока нигде. Квартиру, в которой я до войны жил, бомбой разбило, семью гитлеровцы проклятые уничтожили. – Дынник потупился, как бы подавленный тяжелыми воспоминаниями.

Отзывчивому Милетину стало тяжело от его слов. «Вот она, война, – подумал он, – сколько горя принесла людям! Всю семью убили, один-одинешенек на свете остался. Такой хороший человек».

— Понимаю вас, – сердечно сказал Милетин. – Не падайте духом.

— Я стараюсь, тяжело только, когда вспомнишь… Ладно, хоть на вас тоску нагонять не стану… А насчет жилья… Где-нибудь найду, удобств особых не ищу.

— Знаете что, голубчик мой…

— Дынник моя фамилия, Андреем Андреевичем звать.

— Голубчик мой, Андрей Андреевич, остановитесь у меня. Конечно, у меня! Я вас не выпущу. Такую радость мне принесли – от сына весточку.

— Что же, если не стесню, то с удовольствием. Я на несколько денечков всего.

— На сколько хотите! О каком стеснении может идти речь? Прямо Мишину комнату и занимайте, на его кровати спите. Пойдемте, покажу хоромы ваши, там очень удобно. Пока мыться, переодеваться будете – обед поспеет.

— Благодарствую, от всей души благодарствую. А сами-то вы где спите?

— В столовой, здесь вот помещаюсь на кушетке, как раньше, когда с сыном жил, так и сейчас.

— Так уж лучше я здесь.

— Ни-ни, не спорьте! Идите за мной.

В соседней комнате, куда провел Милетин Дынника, стояла узкая, скромно убранная кровать, возле нее полка с книгами, у окна стол. Очевидно, все оставалось таким, как в те годы, когда Михаил жил дома. На столе даже лежала стопка тетрадей. На верхней тетради было написано: «Ученик 10-го “А” класса Милетин Михаил», а чуть ниже: «Алгебра».