Книга Об исполнении доложить, страница 32 – Вадим Пеунов

— На вашей стороне пролетарская солидарность крестьян. Бандитизм в нынешних условиях потерял всякую политическую платформу. А вы тут с Дубовым разводите антимонию насчет соотношения сил.

Он уехал. Собрались мы на совещание. Иван Евдокимович Караулов твердил одно:

— Надо мне идти, другого такого случая может не подвернуться. Снимется банда с места, подастся в сторону границы, тогда ищи-свищи ветра в поле.

Комиссар колебался:

— Уполномоченный согласия не дал.

— Но и не запретил! – кипятился Караулов. – Разоружим банду, и тогда никто нас не осудит.

Уходили дни, надо было принимать решение.

Мы выставили в условленном месте вешку. К вечеру появились четверо провожатых.

Попрощались мы с Иваном Евдокимовичем. Он даже не снял красного околыша со своей знаменитой кубанки.

Пятеро всадников скрылись в густом лесу, а я еще долго прислушивался, как похрустывают сухие сосновые ветки под копытами лошадей. На душе было тяжело. Сам отправлялся в этот же путь, никаких дурных предчувствий не ведал. А тут сосет под ложечкой.

Караулов должен был вернуться на следующий день. Ну что там прохлаждаться? Растолковал политику партии и правительства, раздал листовки-воззвания с текстом об амнистии…

Мы выставили дальние дозоры, привели отряд в боевую готовность: мало ли чего…

В условленное время Караулов не вернулся. И на второй день его не было, и на третий. У меня в голове роились самые черные мысли. А тут еще подлил масла в огонь оперуполномоченный. Он вновь появился в отряде и дал всему свою оценку: «Непродуманность действий…», «Отсутствие чекистского чутья!», «Заигрывание с бандитами!», «За такое надо отдавать под ревтрибунал!».

Я не выдержал и сказал ему:

— Вместо того чтобы говорить умные слова, посоветовали бы что-нибудь дельное, годное на нынешний случай.

За эту горячность меня отчитал комиссар.

Комиссар учился до революции в Московском университете и прививал нам с Карауловым хорошие манеры. Мы его любили, но считали чудаковатым интеллигентом.

На четвертый день один из бойцов привел в штаб перепуганную женщину лет тридцати пяти.

— Товарищ Дубов, послушайте, что она торочит. Муж у нее в банде, носила ему чистое споднее, вот вернулась.

Из путаного, сбивчивого рассказа женщины можно было понять одно: «Банда замучила самого главного чекиста».

— Да кто он? Как выглядит? – спрашивали мы у женщины.

Увы, она все знала с чужих слов.

Погиб Караулов… Самый главный чекист – это он.

Оперуполномоченный пригласил меня «на беседу».

— Я, Дубов, полистал твое личное дело и не нашел, где ты предупреждаешь, что твой сродственник руководит бандой.

Поясняю:

— Родственник-то он мне – десятая вода на киселе, я о таком и сам не знал, пока банду не проведал. Но мне думается, что он в гибели Ивана Евдокимовича не виновен. Выясним, что к чему, тогда и будем судить-рядить.

— И рядить будем, и судить будем, уж так это черное дело не обойдется. А пока на всякий случай сдай-ка ты оружие, – потребовал оперуполномоченный. А когда мой наган очутился в его руках, сказал: – Ты Караулова послал на верную гибель. Был в логове банды, а родственные чувства помешали тебе трезво оценить оперативную обстановку.

— Не родственные!

Но тут я невольно вспомнил, какое впечатление на меня произвел рассказ Черногуза о гибели моего отца. Конечно, я тогда расчувствовался, раскис, как хлебный мякиш в теплой воде. Даже без слов оперуполномоченного во мне росло чувство вины за гибель Караулова. Теперь это чувство обострилось. Моя поездка к Надежде была абсолютно непродуманной, неподготовленной операцией. Но там действовали двое наших: опытнейший чекист Савон Илларионович и храбрый паренек Леня. Их опыта и храбрости оказалось недостаточно. А отправляя в банду Караулова, мы полностью положились на Черногуза. Но если подойти к случившемуся по-чекистски, имели ли мы право на такую отчаянную доверчивость? Тогда, когда пришло известие о гибели Караулова, я уже сам во всем сомневался. И если бы в то время надо мною состоялся суд, я бы признался: «Да, виновен!»