Книга Так сказала бабушка, страница 132 – Николай Владимирович Андреев

Недовольно поморщившись, Романов подумал, что в случае с профессиональными актерами говорить о том, что голос принадлежит определенному типу людей, глупо. А еще глупее искать в нем какие-то дефекты.

«Ладно, пойдем дальше. Человек в маске медведя. Голос глухой, потрескивающий. Скорее всего, принадлежал старику. Да-да, старику. Можно сымитировать рев медведя, но постоянно имитировать голос пожилого человека, когда ты молод и полон телячьего восторга, довольно-таки сложно».

Романов вспомнил, как человек в маске медведя сказал: «Он делал это так смачно, что мне от зависти не терпится приговорить его к какой-нибудь мучительной казни», и пришел к мысли, что интонация, которой были произнесены эти ужасные слова, идентична интонации актера, сыгравшего роль генерала Джона Гордона Макартура в спектакле Агаты Кристи «Десять негритят».

«Итак, одного “шута”, будем считать, я вычислил. Теперь займемся человеком в маске обезьяны. Голос хорошо поставленный, звонкий, насмешливый. Это, несомненно, голос розовощекого – Максимова-младшего, тут даже думать нечего… Эх, блин! Был у меня один искренний почитатель, так и тот на поверку оказался неискренним, а значит, не почитателем… Жалко».

Тяжело вздохнув, Романов принялся вспоминать дальше.

«Человек в костюме палача».

Едва Романов представил себе его вид, его надменную позу с широко расставленными ногами, как в голове бабахнуло дуплетом: «Скальпель!»

В затылке заныло, а горло чуть ниже кадыка стянуло невидимой удавкой.

Романов закашлялся.

Через минуту, восстановив дыхание, сел на кровать. Тяжело дыша, потер ладонью взмокшую грудь и с удивившей самого себя уверенностью решил, что голос палача – высокий и мягкий – без труда узнает из тысячи других.

С этой мыслью он встал и подошел к телефону. Набрал номер Коновалова, терпеливо выслушал лекцию о том, в какое время суток человеку полагается спать, а в какое общаться с друзьями, особенно если друзья провели весь день на ногах, и в двух словах выказал желание отправиться в Мыскино.

Коновалов надолго замолчал. Посопев в трубку, спросил, уверен ли он в том, что это необходимо. Услышав твердое: «Уверен», пообещал подумать и перезвонить.

Коновалов думал до самого отъезда в Мыскино. Утром второго дня он позвонил Романову на мобильный телефон и сказал: если желание пить водку за помин душ его обидчиков не прошло, пусть собирается – через пятнадцать минут он будет ждать его у подъезда в милицейской «десятке».

* * *

Дом, в котором жили Максимовы, мало чем отличался от других домов поселка Мыскино. Большой, в два этажа, длинный и широкий, он вплотную примыкал к дороге, заканчивающейся стеной густого леса. Участок со всех сторон был огорожен невысоким кирпичным забором и плотно засажен со стороны улицы темно-зелеными елями.

— Улица Сосновая, – прочитал Коновалов надпись на табличке фасада дома, рядом с которым стоял автобус и несколько легковых автомобилей. – Кажется, здесь. Приехали.

Выйдя из милицейской «десятки», Романов глубоко вдохнул и выдохнул.

— Чудо, что за воздух!

— Да, – согласился Коновалов, осматриваясь по сторонам. – Хорошо у нас артисты живут, нечего сказать.

— А тихо-то как!

Коновалов прислушался, не донесется ли откуда звук, выдающий скопление нетрезвых людей. Ничего не услышав, высказал предположение о том, что Максимовых, по-видимому, поминают в комнате, выходящей окнами на ту сторону дома.