Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 220 – Анатолий Салуцкий

Чудачить он начал в студенческие годы, что тревожило тяжело болевшего отца – осколок в лёгком достал его после войны. А когда отец умер, Терентий и вовсе пошёл вразнос. Арсений в ту пору только входил в понимание жизни, на смыслы, исходившие от брата, не отзывался, но был потрясён, когда вдруг обнаружилось, что Терентий расплевался с Ленинградом и перебирается в глухую сибирскую тайгу. Нет-нет, не за романтикой, о которой в те годы шумели неумолчно, а «по нужде».

Братья сидели в дешёвом кафе на Гороховой, которая в ту пору звалась Дзержинского, и Терентий клял кагэбэшных тварей, объявивших на него охоту. Арсений, с головой нырнувший в проектировочное дело, недавно вернувшийся из месячной командировки в Киргизию, а брата не видевший полгода, не мог не заметить, как он изменился. Осунулся, лицо заострилось, в углу левого глаза наметилась ранняя «гусиная лапка». А перемены в сознании были радикальными. В понимании Арсения интеллектом брат давно перерос профессию лесника; ещё отец кривился от того, что Теря «ударился в философию», подразумевая под философией его ворчливые суждения о дурацких несовершенствах жизни и сволочизме власти. Но теперь Терентий говорил на новом, незнакомом языке.

Понимая, что брат не скажет про обстоятельства «охоты», да и не желая вдаваться в эту тему, Арсений сказал дежурно:

— Я твоих дел не знаю, но уж коли прижало, чего проще, чем засесть в деревне да переждать. Чего на край света намылился?

Терентий нахмурился, ответил не сразу. Выждав, заговорил с расстановкой, назидательно, с оттенком высокомерия – словно профессор со студентом:

— Скажи, ты разумеешь различия между мотивацией и стимулированием?.. Вижу, не разумеешь, даже вопроса не понял. Вот тебя стимулируют. Неважно, любишь ты проектировку или нет, но свою норму выполняешь – за стимул. А скажут – выполни две нормы, захочешь две зарплаты. Все мы такие, без денег не уладишь первичные потребности. А что значит «стимул» на древнегреческом? Вижу, не знаешь. Стимулом называли палку для прогона скота. Понял? Тебя – и меня тоже! – этим стимулом и гонят по жизни… А мотивация, дорогой мой, – это внутренний мотив, личное побуждение, полное смыслов и эмоций. Осознаёшь, что за свои труды не пряники – кнутом получишь, а всё одно делаешь то, чего душа требует. Об этом ты тоже без понятия, потому что Шопенгауэра не читал. И о пирамиде Маслоу не слышал. А в ней, друг ситный, потребность в самореализации выше любви значится. Вот оно что такое, мотивация!

— Прав был отец, когда говорил, что ты рано или поздно в философию ударишься. Шопенгауэр! Ишь, как запел.

Терентий не торопясь расправился с остатками творожных блинчиков, отложил нож, вилку.

— Отец у нас был незауряд. Тебе неведомо, что он мне с глазу на глаз прочил. А что прочил, то и вышло.

Тот давний разговор с братом засел в памяти, став рубежным. Вскоре Терентий исчез, растворившись в таёжной глухомани. Правда, каждый октябрь, закрыв сезон шишкарей, прилетал в Батурино с рюкзаком кедровых орешков. С Арсением они пересеклись в отчем доме лишь однажды, но встретились как чужие, говорить было не о чем – слишком разные судьбы.

Вернулся он в начале 90-х, когда сбросили прежнюю власть. Заводной, с замахом на товарный продукт, ретиво взялся обустраивать пришедшую в запустение усадьбу. А через три недели «для интересу» смотался в Питер, и там его словно подменили. Хозяйственные мечты-заботы побоку – немедля, уже на третий день, с концами укатил в город, сославшись на то, что нужны заработки – до пенсии пять лет. Но мать, женщина проницательная, в общениях с людьми искушённая, обмолвилась Арсению: