Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 206 – Анатолий Салуцкий

— Умели наши предки выбирать место для селений, – сдержанно жестикулируя, говорила Лидия Ивановна. – Утром солнце встаёт из тех дальних лесов, бьёт в глаза, слепит, в полдень уходит туда, к озеру, а сейчас, к четырём, светит из-за спины, освещая грандиозную, глазом неохватную картину русского мира. В детстве на этой Алёшиной лавочке – её называли Алёшиной, как и весь бугор, – я по солнцу время угадывала.

Лидия Ивановна, давно ставшая для Кедровых своим человеком, приезжала, а вернее сказать, прибывала в Батурино нечасто – она созванивалась с Дмитрием, и в обоюдно удобные дни он захватывал её с собой. Иногда и сам звонил, предлагая гостевание, потому что каждое их общение становилось пиршеством духа. Старший научный в институте истории, она занималась штучной, если не сказать, раритетной по нынешним временам темой – этнокультурной основой политики. Дмитрий, политолог со стажем, признаться, и не слышал о том, что у политики есть этнокультурная составляющая, и размышления Лидии Ивановны становились откровением. А потому Азарова – фамилия по бывшему мужу, в девичестве она Меланина – была для Кедровых званым гостем.

Но гостила коротко, подгадывая завтрашний автобус, ссылалась на занятость. Однако Ульяна, чуткая в понимании людей, догадывалась, что Лидия Ивановна не хочет обременять собой новых хозяев дома. Потому на ночлег она обустраивалась у других Меланиных – «Нет, нет, не родня! Батуринские однофамильцы, с детства знаемся!», – живших через три дома.

На заветной Алёшиной лавочке, из края в край обозревая необъятные, до горизонта лесные увалы и кивая изредка головой, видимо, в такт своим мыслям, Лидия Ивановна могла сидеть долго – для того и приезжала, чтобы подзарядиться в своём месте силы. В тот памятный день она вспомнила о покойной тётушке:

— Знаете, Дмитрий, в перестройку, когда жива была тётя Христя, я сюда частенько наезжала. На этом высоком бугре думается просветлённо, и не в деталях, не по частностям, а магистрально. Не только дали дальние, но и просторы русской истории видны. А головушка моя как устроена? Здесь мелькнут новые смыслы – ну, в Москве и начинаю копаться в материалах, искать обоснования. А там – ба! Да вот же они, строгие факты истории! Почему раньше не глянула в эти пласты? Чудеса, да и только!.. И отлично помню, что здесь, на этой лавочке с прислоном, я впервые осознала перестройку как третью в ХХ веке русскую гражданскую войну. Это понимание и привело меня в этнокультурную тему.

— Да, некоторые называют перестройку подобием гражданской войны, – с натяжкой согласился Кедров. – Но в любом случае принято считать, что она вторая. Я бы поостерёгся говорить о третьей…

Лидия Ивановна повернулась к Дмитрию, сняла очки, в упор посмотрела на него и с неожиданной для неё твёрдостью ответила:

— Нет, уважаемый Дмитрий, возможно, в вашей политологии она вторая, но при глубоком этнокультурном анализе – третья. Вы слышали о чёрных и красных сотнях?

— Ну-у, что касается чёрных сотен, эта тема не входит в круг моих научных занятий.

Она наморщила лоб, сокрушённо покачала головой.

— Помилосердствуйте… Впрочем, вы не первый, нам знаний о самих себе не хватает. У людей, увлечённых текущей политикой, – а в моём понимании земной суетой, – направление умов прямолинейное, они воспринимают токсичные термины однозначно, не подозревая, что за ними могут крыться иные смыслы. Образно я этот недуг называю «Фукуямой головного мозга». Фукуяма, шумевший о конце истории, он же всем голову заморочил своим либеральным рейхом, историческое невежество учудил. – Улыбнулась с хитринкой. – А скажите-ка, уважаемый Дмитрий, к какому периоду истории вы относите зарождение чёрных сотен? Если верно понимаю, к революции 1905 года, как писано в Кратком курсе истории ВКП(б)?