Книга Убить королеву, страница 129 – Валентина Раскач

— Сейчас не вспомню, может, Борька отцу покаялся.

— И как же Борис Васильевич, неужели бросил беременную?

— Вроде, но не точно. Зато, когда узнал, что она умерла, похоже сам с катушек съехал.

— А как давно это случилось?

Татьяна Михайловна, поняв, что наболтала лишнего, начала лепить пургу:

— Не помню, наверно, сам Борька рассказал, перед нашим отъездом в Швейцарию. А про письмо скажу так: жалею, что не выбросила эти бумажки сразу, когда мы приехали из отпуска. Но, там сразу было не до этого, Борьку хоронили. Потом Васенька каждый день, как библию, мусолил послание сына, плакал. Я же не зверь, лишать его отцовских переживаний. А выбросила бы, может, все по-другому сложилось бы. Ну, посерчал бы на меня Вася, а потом бы и простил, и не хватил бы его инфаркт. Вот ведь, как бывает, задним умом мы все умные.

— Почему же, на мой вопрос, когда вы вернулись из Швейцарии, не оставил ли сын предсмертного письма, ваш муж ответил отрицательно?

— Мария Германовна, если вам Васенька о письме ничего не сказал, значит, не хотел. А вы требуете, чтобы я взяла грех на душу, нарушила волю покойного, пытаете меня с этим дьявольским письмом. Я вообще считаю, Борька специально отца за собой на тот свет потянул.

Последнюю фразу Татьяна Михайловна произнесла таинственным шепотом. Сыщица поняла, что и так узнала достаточно, надо сматывать удочки.

Как только дверь за следователем закрылась, Татьяна Михайловна сняла дурацкий халат, который специально одела, чтобы показать полиции, «как мы богато живем». Одела простое черное платье, в нем она, не снимая, ходит с самых похорон, на голову натянула простую черную косынку. Странно, но в этой одежде она почему-то чувствовала себя ближе к Васеньке. Она – простая продавщица очень любила своего генерала ФСБ, а он ее. Причем здесь неровня?

— Слава богу, ушла полиция. Они спят и видят, чтобы я им письмо отдала. Как же, разбежалась – ничего вы от меня не получите! Мария Германовна, хоть, и строит из себя умную, но, кажется, ничего не поняла, что я ей из письма выболтала. Но, я – не дура, о самом главном ни словечком ни обмолвилась. Нет, не на ту напали, не позволю память моего мужа запятнать. Никто не должен знать, что Борька – поганец, хотел убить Крылову. Только почему ему не угодила наша соседка, я несколько раз письмо перечитала, а понять не могу. Но, чего об этом думать, если он вместо нее себя укокошил? Не иначе, с катушек слетел! Да, он, наверно, еще раньше свихнулся. А иначе, как объяснить, что сорок пять лет жил без нормальных баб обходился, а тут на чокнутую позарился. Чудны дела твои, господи!

Некоторое время Татьяна Михайловна еще рассуждала о странностях судьбы.

— Завтра поеду на кладбище к Васеньке, ну и к Борьке тоже загляну. Любил его отец, да и Борька любил Васю. Да, точно, Борька любил отца, а иначе он бы не написал в письме эти строчки, сейчас прочитаю.

Татьяна Михайловна открыла ящик комода, вытащила потрепанные листочки, нашла нужный и вслух прочитала:

«Прости меня, папа, я не мог поступить иначе. Единственное, что меня останавливает: я боюсь бросить тень на твою безупречную репутацию. Прошу тебя, отрекись от меня. Категорически требую: никаких адвокатов, и посещений меня в тюрьме. Я должен получить наказание по закону, я к этому готов».