Книга Горькое лекарство, страница 31 – Сара Парецки

Большая радиола в углу настроена на испанскую станцию. Когда я вошла, кто-то убавил громкость.

Трое молодых людей составляли свиту Серджио. На одном из них была футболка, открывавшая татуировки на обеих руках, сверху донизу. На левой наколка павлина, чьи распущенные крылья, вероятно, скрывали следы наручников. На втором парне красовалась не заправленная в брюки розовая рубашка, длинная, как хламида. И у того и у другого наверняка было оружие. Третьим в свите оказался Фабиано; насколько я могла судить – безоружный.

— Пари держу, ты не ожидала меня здесь встретить. – Он со значением ухмыльнулся.

— Ты что же, сразу к «папочке» побежал после нашего разговора? – спросила я. – Ты, видно, боишься Серджио? А ведь ему есть о чем спросить тебя! О твоем «эльдорадо», например.

Фабиано рванулся ко мне:

— Ну, сукина дочь, подожди: Я тебе покажу, что значит бояться. Я т-тебе покажу...

— О'кей, – хрипловато вымолвил Серджио. – Спокойней. Сейчас говорю я... Итак, Варшавски, много воды утекло? С тех пор, когда ты работала на меня, ха-ха?

Фабиано отступил в глубь комнаты. Розовая Рубашка угрожающе двинулся к нему. Ага. Значит, не очень-то банда доверяет этому Фабиано.

— Ты высоко взлетел, Серджио, – сказала я. – Все эти встречи с членами муниципалитета в министерстве социального развития. Твоя мать по праву гордится тобой.

Я старалась говорить максимально равнодушно – ни презрения, ни восхищения.

— Да, я знаю свое дело на все сто. Но вот ты... Я бы не сказал, что ты с тех пор разбогатела, Варшавски. Слышал, что водишь битую-перебитую «тачку», не замужем... А надо бы тебе остепениться! Пора!

— Серджио! Поверь, я тронута. После стольких лет... Я-то думала, тебе это безразлично.

Он улыбнулся. Той самой захватывающей дух ангельской улыбкой, что и много лет назад. Признаться, мы и срок-то тогда скостили благодаря его шарму.

— О, теперь я женатый человек, Варшавски. У меня милая жена, прекрасный ребенок, дом – полная чаша, дорогие машины. А что у тебя?

— Может, скажешь еще, что у тебя есть Фабиано? Этот ублюдок?

Серджио небрежно махнул рукой:

— Да он для всяких мелких поручений... Ну и кашу ты заварила с ним!

— Какую еще кашу! Правда, я не в восторге от его стиля жизни, но полна сочувствия к его утрате, к его горю.

Я подошла к вращающемуся креслу, причем Фабиано вновь злобно ощерился, а Розовая Рубашка успокоительно положил руку на его плечо. Придвинув кресло к столику, я села.

— Хочу знать точно, – заявила я, – что его горе не вылилось в уродливую форму. Что это не он вышиб мозги из Малькольма Треджьера.

— Малькольм Треджьер? Это имя мне что-то напоминает. Смутно.

Серджио цокнул языком, как дегустатор, старающийся вспомнить, какое же это было тогда вино... Какое...

— Это – врач, – продолжала я. – Убит пару дней назад. Он помогал в госпитале жене Фабиано и ее новорожденному ребенку в прошлый вторник. Когда они обе умерли.

— Ах да, врач! Теперь вспомнил. Чернокожий фраер. Кто-то взломал его квартиру. Так?

— Правильно. А вдруг ты случайно знаешь, кто бы мог это сделать? Случайно, повторяю.

Он покачал головой:

— Только не я, Варшавски. Я вообще ничего об этом не знаю.

Негр-врач. У него свои дела, у меня свои.

Это прозвучало как конец интервью. Я обернулась и посмотрела на остальных. Татуированный разглаживал павлиньи перья на левой руке. Розовая Рубашка отрешенно взирал в пространство. Фабиано ухмылялся.