Книга Браконьерщина, страница 46 – Игорь Кожухов

У меня по спине бежали мурашки настоящего испуга, Скворец тоже молчал, затаив дыхание.

— Представьте, по ходу поп, бородатый и в сюртуке, да сапоги яловые – сто процентов поп! Я только вскрыл, сейчас давай протрясём всё, можа, где среди костей крест золотой найдём? Да даже если медный, всё равно старинный, цены, наверно, серьёзной… – увлечённый Виталик даже не смотрел на нас.

— Ты чё, Сквозняк, дурак? Куда харю свою суёшь, с живыми дел мало, мёртвыми занялся, дебил?! – Скворец схватил крышку и вернул её на место.

— Ты сам, Саня, как школьник, это же брошенное, ничьё. Поди, уж и не знают, кто тут обитал, чья здесь борода в воде выцветает…

— А какая разница, – теперь прорвало меня, с запозданием, будто я обдумывал, – теперь это в любом случае Бога, ему решать, что и как, не нам.

Мы со Скворцом собрали всякие камни, обмытые кусочки кирпичей, неизвестно откуда тут взявшиеся, и наложили на крышку, надеясь, что её не смоет.

— А, вон вы как, ну, смотрите, ещё вам надо будет в церкву смотаться, свечки поставить, как бы чего не вышло… попята.

Сквозняк поднял брошенный ему Скворцом завёрнутый в целлофан свёрток и пошёл к лодке.

С той поры я больше ни разу не подходил к старому кладбищу, хотя вода почти каждый год открывает его миру. Пацаны, которые на него случайно нарывались, рассказывали, что вода и время почти его уничтожили, посрывав совсем сгнившие крышки и разбросав кости по дну поймы. И вот теперь я думаю, может, прав был Виталя Сквозняк, говоривший нам: кости – ничто, душа – всё. Ведь если было бы иначе, разве позволил бы Всевышний так поступить со своим живущим в его мире народом? Ведь Бог же не Тришка…

* * *

Вообще шуга ещё некоторое время будет мешать на воде. При тихом ветре её давит то в одну, то в другую сторону поймы. И в воду лезть пока бесперспективно, запросто можно потерять сети. Следовательно, время почистить перья было.

Батя с матерью занимались хозяйством и огородом. Я с удовольствием целый день посвятил им, слушая иногда действительно умные мысли отца и точно-едкие замечания матери.

В четверг горела ставка Татарина. Я после работ, затем жаркой бани остался ночевать у родоков. Ночью меня поднял батя. Красная змея огня неотвратимо ползла полосой, рисуя очертания выделяющегося чёрным острова.

— Камыш горит. – Отец, без сомнения, стал комментировать. – Из-за острова вышел огонь, с озера. Повезло Вовке, что ветра вроде как нет, да в лесу ещё снег лежит. Возможно и обойдётся, постройки не погибнут… Я чётко помнил наши выходы с Татарином в озёра и будто видел высоченный камыш, в котором можно было запросто заблудиться. Теперь эти десятки гектаров сухостоя порохом горят, не давая ни одного шанса окружённому огнём. До острова от нас километра два с половиной, но по тихой воде был слышен гул, будто десятки грузовых КамАЗов враз продувают форсунки! Снопы искр, увлекаемые жаром, вздымались, раскручивая огненные вихри, прорезающие черноту неба.

— Если не успеют лодки оттащить от берега на песок, всё сгорит. Сам дом Татарина работники окашивают, возможно, и отстоят, а вот баня, навесы для лодок, пирсы – погибло.

Я понимал, представлял, что сейчас происходит там, где несколько человек ведут заранее проигранную битву с неудержимой мощью и коварством неуправляемого огня. Шансов не было, но оставалась надежда, что Татарин что-то предусмотрел наперёд. Пробиться же через шугу сейчас до него было невозможно. Огонь, обрисовав по периметру видимую сторону острова, ушёл за него и сейчас просвечивал через прогалы, периодически вспыхивая над лесом факелами.