Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 151 – Юлия Арниева

— А почему вы все время пишете?

— Потому что слово, не доверенное бумаге, не весит ничего. А записанное — весит как камень. Запомните это, сэр: в делах верят исключительно бумаге.

— Карандашом писать легче, чем пером, — заметил Эдмунд, с удовольствием разглядывая свое войско. — Почему тогда все пишут пером?

Я посмотрела на него поверх ведомости. Мальчик, сам того не ведая, затронул вопрос, до решения которого взрослому миру оставалось еще полстолетия.

— Потому что перо выглядит внушительнее, — ответила я совершенно серьезно. — А люди, сэр, часто предпочитают внушительное удобному. Когда вырастете, выбирайте удобное.

Помолчав, он подступил с новым вопросом:

— А лошадь вы нарисовать сумеете?

— Нет, — призналась я. — Лошадь не сумею. Лошадь куда сложнее кота: у нее длинные ноги.

Эдмунд посмотрел на меня с искренним сочувствием и утешил с великодушием, с каким обычно утешают младших:

— Ничего. Я тоже пока не умею. Я нарисую, будто она лежит в траве, — тогда ног не видно.

Решение было настолько изящным в своей простоте, что я пообещала себе вспоминать о нем всякий раз, когда очередная задача покажется неразрешимой: если не даются ноги лошади — просто уложите ее в траву.

К полудню бумаги были разобраны, и подошло время, назначенное мною для поездки: сегодня я собиралась к шлюзу — принять у артели расчищенный участок русла и посмотреть, как перезимовала кладка мельничного лотка. Эдмунд следил за моими сборами с таким красноречивым молчанием, что вопрос можно было и не задавать, — но он все-таки задал, выпалив разом, пока не передумал:

— Возьмите меня с собой! Я никогда не видел шлюз. Мистер Эймс говорит, там ворота, которые держат целую реку, а я не верю. Так не бывает.

— Бывает, сэр. И ты увидишь это своими глазами, если твоя матушка позволит.

Матушка позволила. Берит выслушала наш план полулежа, с Тихоней под боком; тревога в ее глазах, как всегда, схватилась с радостью за сына — и, как все чаще теперь, проиграла.

— Только застегнись, Эдмунд. До самого верха, — сказала она вместо всех предостережений. И мне, тише, когда мальчик уже летел к дверям: — Он неделю говорил про эти ворота, миледи. Мистер Эймс нарисовал ему шлюз на грифельной доске, так он не позволил стирать до самого вечера.

— К ужину мы вернемся, — пообещала я.

Я велела Джейн собрать малую корзину — хлеб, сыр, холодная телятина, яблоки и бутыль с молоком: раз уж выезд превращался в приключение, следовало устроить его по всем правилам, с привалом. Джейн укладывала припасы с материнской основательностью и сверх заказанного тайком сунула под салфетку имбирных пряников — я сделала вид, что не заметила, она сделала вид, что не клала. Эдмунд умчался одеваться так, что Фентон в холле проводил его укоризненным «сэр!..» и через четверть часа мы выехали: карета, и Дик с Нортом верхом.

День разгулялся. Солнце грело уже почти по-весеннему; дорога, еще вязкая в низинах, поверху подсохла, и колеса шли ровно. По обочинам, в бурой прошлогодней траве, желтыми брызгами сидели примулы — целыми семьями по канавным откосам; на ивах у ручья серебрились сережки, а живые изгороди из терна стояли в тугих белых бутонах, готовые вот-вот распуститься. Эдмунд смотрел в окно, прижав нос к стеклу, и требовал названий всему: примулам, сережкам, грачам на пашне, — а получив ответ, повторял его вполголоса, запоминая.