Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 100 – Юлия Арниева

Я поблагодарила её, велела подать мне теплую накидку и спустилась в малую столовую, где меня уже ждал Моррис.

За обедом он рассказал мне всё без утайки, как повелось между нами.

— Падение само по себе обошлось, миледи, — ушибы, ничего худого. Тревогу внушает то, что оно случилось. Она поднялась и пошла, поскольку почувствовала прилив сил, — наперстянка подарила ей несколько хороших дней, и она приняла их за выздоровление. Но её сердце больше не прощает подобных усилий. Лестница в два пролета, и оно отказало ей прямо на ступенях. — Он покачал головой. — Я виню себя: следовало предупредить её строже. Пациенты её склада всегда переоценивают временное облегчение.

— Что теперь?

— Теперь — строжайший постельный режим, и надолго. После этого случая ей заметно хуже: приступы участились, по ночам она почти не спит, полусидя в подушках — лежать она не может вовсе. Я увеличил дозу капель до предела, за который не перешагну: наперстянка — средство, которое лечит каплей, а убивает ложкой. — Он посмотрел на меня прямо. — Буду откровенен, миледи, поскольку вы не из тех, кого нужно щадить. Запас её сил куда меньше, чем я полагал до вашего отъезда. Речь идет уже не о месяцах.

Я отставила чашку. Аппетит, и без того слабый после дороги, пропал вовсе.

— Она знает?

— Она умная женщина, миледи…

После обеда я поднялась в южное крыло. Берит полулежала на высоко взбитых подушках, и при виде её я поняла, что имел в виду Моррис: за десять дней она истаяла так, будто прошёл год.

— Миледи. Вы вернулись. — Она попыталась приподняться; я жестом остановила её и села рядом.

— Лежите. Я слышала, вы тут без меня танцевали на лестницах.

Тень улыбки тронула её губы.

— Один раз. И, боюсь, последний: доктор Моррис прочёл мне проповедь, какой я не слышала и в церкви… Простите меня. Я перепугала весь дом… и Эдмунда.

— Эдмунд, насколько мне докладывали, выказал похвальную твердость духа.

Мальчик был тут же — он сидел в глубоком кресле у окна, подобрав ноги и обхватив колени. Он поглядывал на меня исподлобья, сердито сощурившись, — и до того походил в эту минуту на Артура, что я едва не рассмеялась: та же складка у бровей, тот же взгляд, каким граф обычно встречал неугодных ему гостей.

Я не стала заговаривать с ним — слишком рано. Вместо этого я повернулась к Берит и завела разговор о самых простых вещах: каково ей спится, хорош ли бульон, не дует ли от окна. Затем, незаметно, мы перешли к воспоминаниям о Филадельфии.

— Расскажите мне про ваш прежний дом. Я слышала, за океаном строят из дерева и красят стены в белый — это правда?

— Так и есть, миледи. — Она заметно оживилась. — Наш дом стоял на Второй улице: белый, с зелеными ставнями и тяжелым медным молотком у двери. Чарльз нарочно выписал этот молоток из Англии — утверждал, что без хорошей английской меди дом не выглядит респектабельным… Первые годы мы жили на широкую ногу. Он снимал целый этаж, держал собственный выезд, по четвергам у нас обедали его знакомые из порта и торговой конторы. У меня служили две девушки-ирландки, Кэти и Мойра, и приходящая кухарка.

— И вы, полагаю, прекрасно справились бы и без их помощи.

— Справлялась бы. — Она чуть усмехнулась. — Я выросла в доме, где хозяйка сама считала бельё, миледи, у нас в Дании иначе не водится. Чарльза это сердило. Он говорил: ты жена джентльмена, должна держать стол, как держат жёны компаньонов. Я держала. Только серебро всё равно пересчитывала сама, тайком от него, — Кэти была добрая девушка, но считала, что у богатых не убудет.