Книга Поединок сердец, страница 59 – Тессония Одетт

Она хмурится.

— То есть…

— Будь то поцелуй или сцена любовной близости, я впадал в ступор. Несмотря на мой немалый сексуальный опыт в личной жизни, это было единственное, что я не мог сымитировать на сцене. Единственное, что превращало мои актерские навыки в ничто.

— А, да, – говорит она. – Потому что чистокровные фейри не могут лгать. Значит, ты не мог притвориться влюбленным. Но тогда… как фейри вообще становятся актерами, если они не могут лгать?

— Самые талантливые актеры-фейри могут говорить и делать что угодно во время сценического выступления, не будучи скованными магией, которая не позволяет нашему виду лгать. Если они могут без труда перевоплотиться в другую личность, они могут произносить то, что является правдой для этого персонажа, даже если это противоречит их обычному «я». Я был одним из таких талантливых актеров. – Я опасно близок к тому, чтобы раскрыть то, что известно немногим: что я могу применять эти таланты и за пределами сцены.

— Поразительно, – говорит она. – Значит, ты можешь лгать, но только когда выступаешь. Тогда в чем же была причина? Я видела, как ты флиртуешь с незнакомцами. Не могу представить, что все сильно по-другому, когда дело касается сцены.

— Флирт – это просто. Поцелуй – другое дело, по крайней мере для меня. Я просто не могу поцеловать кого-то, к кому не чувствую подлинного физического влечения, кем бы я ни притворялся. Поэтому я всегда соглашался на роли без романтики – или, по крайней мере, без сцен с поцелуями. Затем два года назад мне дали пробы на роль, которая могла сделать меня звездой первой величины по всему острову. Роль, которая могла изменить мою жизнь. Роль, которая положила конец моей карьере.

Я сжимаю челюсть. Не хочу говорить следующее. Не должен говорить. Но признание срывается с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Этой пьесой была «Гувернантка и Распутник».

Уменя отвисает челюсть. Уильям успел удивить меня сегодня не раз – сначала своим смущением в северном крыле, потом неожиданной откровенностью, с которой он говорил со мной с самого момента, как мы вышли на балкон. Но этого я уж точно не ждала.

— Ты играл в «Гувернантке и Распутнике»? В театральной постановке по моей книге?

Он проводит рукой по лбу.

— Моя история не заканчивается хеппи-эндом, Вини.

Ах да. Он рассказывает мне это лишь затем, чтобы объяснить причину своей паники после побега из зала для вуайеристов. Мне приходится приложить изрядные усилия, чтобы задавить в себе тщеславие и не засыпать его вопросами о моей пьесе. Была ли она хороша? Падала ли публика в обморок? Какие там были костюмы? Вместо этого я лишь ободряюще киваю.

— Как ты, наверное, догадываешься, – говорит он, – главная роль включала в себя не просто поцелуй, но и сцену секса. Не одну, если уж на то пошло. Конечно, не настоящего секса в сценической адаптации, но довольно убедительную его имитацию. Я знал, что это станет для меня испытанием, но мне была нужна эта роль. Мне нужен был толчок для карьеры и доход, который мог бы значительно сократить наши долги. Хотя я, возможно, и был вундеркиндом в университете, в реальном мире я был всего лишь одуванчиком в обширном саду ухоженных роз. Поэтому я отчаянно хотел получить эту роль. И получил. Мои пробы были безупречны – лишь потому, что в них не было поцелуя. Но я знал, что не смогу долго избегать любовных сцен. Я пришел к Грейсону за советом, и он предложил мне принять участие в мероприятии в северном крыле. Он считал, что это поможет мне освоиться с исполнением интимных действий перед публикой. Я выбрал Мередит в партнерши. Мы были старыми друзьями со времен университета. Я не испытывал к ней чувств, но по крайней мере испытывал влечение.