Книга Поединок сердец, страница 120 – Тессония Одетт

— Поэтому тебя взяли на роль Садовника Номер Три?

Я издаю безрадостный смешок.

— Это, вероятно, единственная причина, по которой меня вообще оставили в спектакле.

— Тебе нечего стыдиться. У актеров-людей нет ничего, кроме собственного таланта, это единственное, с помощью чего они могут заполучить роль. И я бы не назвала это твое умение бесполезным. – Она снова опускает взгляд на цветок.

Сердце тяжело колотится в груди, пока я наблюдаю, как она любуется моим творением. Моей тайной. Чего я не хочу ей рассказывать, так это то, что я не создавал цветов с тех пор, как умерла Лидия. Та, возможно, и не была моей биологической матерью – по правде говоря, у меня нет воспоминаний о той цветочной фее, от которой я родился, – но она была моей настоящей матерью. И матерью Кэсси. Мы были семьей, несмотря на отсутствие кровного родства. И должны были остаться этой семьей. Но Лидия заболела, пока я был в университете. К тому времени, как я вернулся домой, она уже была при смерти. Я ничего не мог сделать. Ничего, кроме как делать для нее цветы. Бесполезные прекрасные цветы, которые вызывали улыбку на ее лице, но не могли предотвратить ее уход.

Голова Эдвины резко вздергивается, глаза сужаются. В ее голосе звучит обвинительная нота:

— Не отсюда ли взялись те лепестки цветов?

Я отгоняю мрачные мысли и с наслаждением принимаю это отвлечение. Мои губы растягиваются в улыбке.

— О чем это ты?

— Ты все продолжаешь класть лепестки цветов в свою чертову книгу. Один раз я открыла ее, и у меня на коленях оказалась целая куча розовых лепестков, рассыпались по всей юбке.

Я не могу сдержать смех, глядя на ее недовольство.

— Ты поэтому так бесшумно двигаешься? Из-за этого тебе удавалось несколько раз подкрасться ко мне?

Я пожимаю плечами.

— Цветы – тихие создания.

Она с любопытством оглядывает меня с ног до головы, прежде чем снова перевести взгляд на цветок.

— Из чего он вообще сделан?

— Из магии фейри, – говорю я.

— Да, но как? Цветок сделан из твоей кожи? Вырастает из твоего тела? Ты сбрасываешь лепестки, как отходы? – Она ахает и снова смотрит на меня. – Это что, какашка?

Я чуть не задыхаюсь от смеха.

— Я только что создал для тебя прекрасный цветок, а у тебя хватает наглости спросить, не какашка ли это?

Ее улыбка такая лукавая, что мне хочется стереть ее поцелуем.

— Ну а это так?

— Нет, Эд. – Я отталкиваюсь от стены и снова направляюсь к Холли-стрит, мои щеки ноют от улыбки, которую я, кажется, не могу стереть. Я качаю головой. – Гляньте-ка, она спрашивает: «Не какашка ли это». Знаешь, фейри не стремятся объяснять все наукой. Мы просто называем это магией.

Эдвина догоняет меня, затем закрепляет цветок в растрепанном пучке на макушке.

— Полагаю, я все равно не хотела бы знать, какашка ли это. Особенно теперь, когда оно у меня в волосах.

Я фыркаю со смешком.

— Что же мне с тобой делать? Чертова чудачка.

Язнаю, что уже говорила об этом, но улыбка Уильяма – это произведение искусства. Я часто видела ее в последние несколько дней, когда наблюдала за его искренним общением с Зейном, но на этот раз она предназначена только мне. Она никогда еще не была такой яркой. Я так очарована ею, что не замечаю, как он сворачивает с дороги, пока не понимаю, что больше не вижу впереди ярких огней Холли-стрит. Улица, на которой мы сейчас находимся, оживленнее тех, по которым мы шли, возвращаясь из театра, но не такая оживленная, как Холли-стрит. В такое время открыта только половина заведений, и большинство из них – это курильни или пабы. Те, кто задержался на тротуаре, либо направляются в следующее заведение, либо курят и болтают возле того места, где им хорошо. Конечно, есть и такие пары, как мы с Уильямом, которые, похоже, направляются домой.