Книга Пончик с озорным прицепом, страница 51 – Инга Максимовская

— Твоя что ли? — ухмыляется громила. — Вот это вот...

— Моя. И мальчик мой.

Я сейчас вырублюсь. И это будет благом. Сердце работает с пробуксовкой. Он ведь не мог

узнать. Он же думает, что бесплоден...

— Мы не... — голос Ванюшки дрожит в ледяном воздухе, как колокольчик. Господи, лучше бы

меня убил этот мерзкий придурок громадный.

— Ну, мужик. Ты извращуга, — нехорошо ухмыляется чертов шкаф. Разжимает ручищу. Больше

похожа на эскаваторный ковш. Я рушусь на грязный асфальт. И вижу, что Даров проигрывает

сопернику. Он меньше него. Мне становится невероятно страшно, когда человек-гора делает в

его сторону шаг.

— Мамочка, — бросается ко мне мой мальчик. — Тебе больно? Дядьку этот громадный убьет. Не

нашего дядьку.

— Он не наш, — сиплю я. Игорь делает резкий выпад.

ГЛАВА 28

ГЛАВА 28

Игорь Даров

Один удар я всё-таки пропускаю. Кулак этого удода врезается мне в солнечное сплетение, и

мир расцветает всеми оттенками красного. От алого до бордо. Пульсирует болью. Гребаный черт

идет на меня с неумолимостью Рагнарека, а я трясу башкой, как конь, пытаясь понять, где

земля, а где небо.

— Дядя, хватит, — бросается мне на помощь ушастый. Только вот его не хватало. Защитник,

мать его. Кстати, его мать всё еще пытается подняться с земли, и выходит у неё это чертовски

плохо. Дашка держится за бедро, бледная. Закусила губу. Но я всё это вижу. Она центр

вселенной, взрывающейся алыми сполохами. — Не надо драться. Не надо. Кулаками нельзя решать

споры, так мама говорит.

— Отвали, — рычит гад. Он уже почувствовал вкус крови, и сейчас похож на разъяренного быка.

Мальчишку он отбрасывает, как воробья. Ванька отлетает, словно бумажный. И у меня падает

забрало. Просто отключаются все инстинкты.

— Ванечка, — словно сквозь вату слышу я, как всхлипывает Понка. Ползет к своему сопливому

сокровищу. И голос у неё...

Воздух сгущается от этого её испуганного стона. Становится похожим на кисель. Словно дыра

во времени. Провал.

Она так же стонала, когда мне коньком на катке перерезало сухожилие. И смотрела на меня со

смесью страха. И ей было тогда больно. И именно тогда я понял, что хочу быть с ней

по-настоящему. Она притворялась тогда. Наверное. Потому что если бы она действительно меня

любила, не предала бы.

Воспоминания-мысли молниеносно проносятся у меня в голове. Ухожу от очередного удара и бью

сам. Не глядя. Не разбирая. В уличных драках я был хорош в своё время.

Кулак врезается, по ощущениям, в бетонную стену. Хрустят костяшки. Но боли я не чувствую.

Словно вошёл в режим терминатора. Амбал, крякнув, падает на колени. Значит, я попал в

болевую точку. Поверь, мужик. Боль физическая — ничто в сравнении с той, которая меня ломает

годами. Что ж, ты сам виноват. А я... Я страдаю за то, что виновата эта дура, которая идёт в

сторону боя, прихрамывая и закусив свою проклятую губу.

— Ты... Какой пример ты подаёшь сыну? — она злая. Голос срывается на слове «сын». — МОЕМУ

сыну?

— Лучше было бы, если бы этот... — киваю на корчащегося на земле козла. — Научил тебя

уму-разуму? При твоем сыне? Могла бы и спасибо сказать, — сплевываю на землю кровавую слюну.

Черт, губа разбита, зуб качается. Хорош я завтра буду на приёме у мэра.

— Спасибо, — она говорит это устало. И словно сдувается. — Но... Ты нас преследуешь, что