Книга Нешуточная любовь, страница 100 – Бетти Коррелло

Как только тьма окутывала небеса, а океанские волны касались босых ног, стена между нами опускалась, и мы говорили обо всем. Ночью мы были просто двумя голосами – спрятанные от посторонних глаз, мы были свободны. Для нас не существовало ни смущения, ни страха. Тогда-то он и хватал меня за запястье, притягивая к себе. А я находила в себе смелость скользнуть руками по его спине и крепко к нему прижаться.

Мы рассказывали друг другу все. Иногда он приносил одну-единственную бутылку теплого пива, и мы распивали ее, сидя на дюне, и обменивались вопросами. Его мама снова начала встречаться с мужчинами – ему было трудно, и это влияло на него сильнее, чем я ожидала.

Эдди рассказал мне о неожиданно появившихся страхах: толпы, шатких аттракционов на набережной, того, что одна из его сестер попадет в аварию или с ней что-то случится. Он боялся упустить момент и не протянуть Мелл или Яри руку помощи в критической ситуации, из-за чего плохо спал и просто шатался по Эвергрину от одной закрытой булочной до другой, мертвой хваткой вцепившись в телефон на случай звонка.

Одной ночью я рассказала ему о маме.

Я никогда не говорила о ней – не хотела предавать бабушку. В отличие от Роджера, который был призраком на задворках моей жизни, смерть мамы была ее потерей, а не моей. Я знала, что Ба скучает по ней, потому что мы никогда ее не упоминали. А стоило попытаться, и бабушка закрывала лицо рукой и говорила что-нибудь в духе: «Давай не сегодня. Мне еще на люди выходить».

Я хотела ощущать потерю мамы острее. Хотела чувствовать к ней хоть что-нибудь. Хотела разделить боль Ба. Хотела понять, что случилось.

Поэтому и пошла рыться в комнате бабушки, пока той не было дома. Распотрошила шкаф, ящики. Корзина со старыми документами нашлась в глубине гардероба в прихожей. Там, в поплывшей от воды папке, лежала медицинская карта мамы, оставшаяся с ее последнего пребывания в реабилитационном центре в Джорджии.

Ее описывали как «активную участницу» групповой терапии, «веселую и интересную», но «склонную к резким эмоциональным всплескам». В выписке врач отмечал, что больше всего Мишель хотелось «поскорее вернуться домой к дочке (Дельфина, 5 лет)». В графе «Причины постановки на учет» значилось: «назначенное судом лечение от наркотической зависимости» и «курсы для молодых родителей».

Я рылась и рылась в бумагах, охваченная жаждой подробностей. Среди них были фотографии, которых я раньше не видела. На них загорелая Мишель с типичным для восьмидесятых высоким начесом курила на пляже, прислонившись к широкоплечему мужчине с небольшим животом, копной иссиня-черных волос и блестящими глазами.

Роджер.

Я бросила фотографию обратно в корзину и захлопнула дверцу шкафа.

— Они так влюбленно улыбались, – прошептала я в ночь, окружающую нас с Эдди. – Как самые обычные люди. Так странно. Как будто мы могли бы стать самой обычной семьей, если бы они были рядом.

Эдди слушал меня, пока я не охрипла. Просто набирал горстями песок и пускал струйки сквозь пальцы на мои ноги, пока ступни не начали утопать.

Затем мы схватили обувь и помчались наперегонки к пирсу у моего дома, как делали каждую ночь.

В тот раз он уступил мне.

— Папа позвал меня в гости. – Эдди сидел у меня между ног, откинувшись назад. Волосы, вылезшие из его аккуратных косичек, щекотали нос. Солнце поднималось над горизонтом, и мы говорили так долго, что силы оставались только на шепот. – В Пуэрто-Рико.