Книга Святой Рейтинг, страница 115 – Александр Домовец

Между тем внизу всё было кончено. Отдувающиеся бояре расступились в стороны, пропуская царевича к безжизненному телу. Пётр лежал, распростёршись на полу во весь огромный рост. Алексей опустился рядом на колени. Долго вглядывался в посиневшее лицо с искажёнными чертами. Дрожащей рукой закрыл отцу глаза. И неожиданно зарыдал, уткнувшись в остывающую грудь, едва прикрытую изодранным мундиром…

— Ужасно! – негромко сказала Валя-Кира, отворачиваясь.

— История, мадемуазель Валькирия, вообще страшная штука, – спокойно заметил Хаос. – Скажу больше: сплошь и рядом отвратительная. Её творят люди, а есть ли в природе существа более жестокие? Более изощрённые в удовлетворении самых низменных потребностей? Более склонные к патологиям интеллектуальным и моральным? То, что вы видели – далеко не худший вариант. И потом, это лишь разминка, плод моей фантазии, воплощённой на уровне энергетических моделей… А вы решили, что там, внизу, живые люди? Пока нет. Главная работа впереди… Так вот: знали бы вы, что вытворяли с собственным народом в двадцатом веке так называемые большевики! По сравнению с ними все российские цари да ещё француз Карл Девятый с его Варфоломеевской ночью, вместе взятые – просто голуби.

Замолчав, доктор поправил бабочку и посмотрел вниз. Тело Петра унесли. Царевич стоял на коленях, закрыв лицо руками, и худая спина ходила ходуном от рыданий.

— Что такое история вообще? Непрерывная, из тысячелетия в тысячелетие, цепь убийств, преступлений, войн под религиозными или идеологическими флагами, что, в конце концов, одно и то же, – задумчиво продолжал Хаос. – Если отбросить идейную шелуху, народы от века боролись за место под солнцем, за ресурсы, в конечном счёте – за существование. В этом смысле исторический процесс в натуральном виде, вне красивых измышлений и учебников, вполне укладывается в рамки законов биологической эволюции. Просто в природе друг друга жрут звери, а в обществе – люди, вот и всё. Как только вы поймёте эту нехитрую истину, на многие вещи будете смотреть намного легче.

Мориурти не выдержал.

— Односторонняя и примитивная трактовка! – воинственно заявил он, допив из фляжки последние капли. – Войны, преступления, взаимное пожирание – да! Присутствует! Трудно спорить с очевидным! Но, с другой стороны, разве в эту вашу общественно-биологическую теорию укладываются человеческие взлёты – наука, техника, архитектура, искусство, наконец? Мораль и нравственность? Та же религия, как к ней ни относись, – разве это не попытка возвысить человека над грубой природой, облагородить его, в чем-то уподобив богу? А библейские заповеди! Это же концентрированная духовность высочайшей пробы!

— Вам надо меньше пить, – спокойно сказал Хаос. – Чрезмерное употребление алкоголя делает вспыльчивым… Что касается моей, как вы сказали, теории, то в неё укладывается главное – жестокость, грубость, жадность и ограниченность, присущие человеку. Это его фундаментальные качества. А способность к творчеству и созиданию второстепенна, да и наделены ею считанные единицы, по сравнению с общим количеством. Зарубите на носу: качество социума определяют не одиночки, а масса.

— А вы-то? – встрял Фёдор, внимательно следивший за дискуссией. – Вы хотите изменить мир, и, как я понимаю, без посторонней помощи. Можно сказать, тихо сам с собою. Выходит, кое-что по плечу и одиночке?