Книга Полонез, страница 74 – Александр Домовец

Опершись сжатыми кулаками на столешницу, высоко поднял голову.

— Панове! Обстоятельства складываются таким образом, что мы с паном Ходзько покидаем Комитет и вообще Париж. Вернее, нас к этому вынуждают французские власти. Говоря попросту, — третьего января высылают в Турень…

Ходзько мрачно кивнул, подтверждая слова Лелевеля, и осушил свою рюмку…

Хочешь не хочешь, а пить приходится наравне со всеми. Замечу, что польское застолье выдержит не всякий. Здесь настоящий разговор начинается не раньше десятой рюмки. В этом смысле шляхтичи — народ крепкий. Опять же, традиция… Спасибо новым временам и прогрессу! Раньше-то пили кубками.

Однако надо отдать должное сотрапезникам. Как только Лелевель заявил о своём вынужденном уходе, хмель с них как ветром сдувает. Для меня это не новость, а вот всех остальных словно кувалдой по голове ударило. Тревога и возмущение столь велики, что кажется, в этот момент гости готовы плюнуть на праздничный стол и кинуться на штурм Тюильри^[23]. Судя по изощрённым проклятиям в адрес французского правительства, от рождественского умиротворённого настроения не остаётся и следа.

Лелевель вновь призывает к тишине.

— Панове, панове, прошу сохранять спокойствие! Исправить ситуацию не в наших силах. Надеюсь, что мы ещё вернёмся, но пока… Сейчас главное сделать так, чтобы наше с паном Ходзько отсутствие не повредило делам Комитета. И прежде всего — важнейшему из дел, — добавляет многозначительно.

— Мы сделаем всё, что нужно! — восклицает Петкевич горячо.

— Говорите, пан председатель, — веско произносит Гуровский.

Лелевель делает паузу.

— Само собой, мы придумаем, как поддерживать связь, — говорит наконец. — Но повседневное руководство Комитетом я передаю пану Цешковскому. Прошу исполнять его распоряжения, как мои. Надеюсь на вас.

С этими словами он кладёт руку на крепкое плечо сидящего рядом Зыха. Тот неторопливо поднимается и делает короткий полупоклон.

Вроде бы уже говорил, что от помощника по безопасности никто из наших эмигрантов не в восторге. Но сейчас все понимают, что другого варианта попросту нет. Если бы Ходзько оставался на месте, тогда бразды правления, скорее всего, достались бы ему. А так…

— Теперь, когда самое трудное сказано, предлагаю вернуться к рождественскому ужину, — заканчивает Лелевель и, подавая пример, поднимает свою рюмку.

Все кидаются чокаться с председателем. Гуровский в тоске достаёт большой носовой платок.

— Как же вас будет недоставать, — произносит он, вытирая глаза. — И кто нам теперь сыграет полонез Огинского, когда панна Беата уедет?

Лелевель опускается на стул.

— Панна Беата никуда не едет, — говорит вдруг. — Она продолжит работу в Комитете.

Гуровский смотрит на председателя с величайшим изумлением.

— Но как же… — начинает было он и замолкает в смущении.

Однако все его и так понимают. Оставить незамужнюю девушку без матери и родственников в чужом городе, да к тому же в окружении мужчин… Решительно это за гранью приличий.

На лице Лелевеля мелькает слабая улыбка.

— О моей племяннице беспокоиться не надо, — произносит спокойно. — Завтра панна Беата обвенчается с паном Цешковским. До моего отъезда и свадьбу сыграем.

Панна Беата сидит с опущенным взглядом. Бледное лицо безучастно, словно речь о какой-то другой Беате, которую — вот беда! — завтра ведёт под венец мерзкий негодяй.