Книга Полонез, страница 27 – Александр Домовец

— А князь не уточнил, в каком веке наступит этот успех? — едко спросил Ходзько, вызвав ухмылки участников заседания.

— Вероятно, в одном из ближайших, — откликнулся Лелевель с характерным сухим смешком. — В свою очередь, я указал князю на более надёжный и радикальный способ достичь наших общих целей. Это вооружённая борьба за независимость.

— И что же князь? — уточнил дотошный Гуровский.

— Ну, все подробности дискуссии на сей счёт позвольте не уточнять, — она длилась не меньше часа… («Да уж, сделайте одолжение», — хмыкнул Мазур.) Важно, что князь и его сторонники этот путь решительно отвергают.

— Крови боятся, — полувопросительно-полуутвердительно бросил Лех с ноткой презрения.

— И это тоже… Но, главное, не верят в силу народа, в его патриотизм, в его решимость отстаивать свою свободу. Они забывают, что солнце не светит рабам! — Голос Лелевеля набрал драматическую высоту. — Ну что ж… Точки над «i» расставлены. Стало окончательно ясно, что нам с кликой Чарторыйского не по пути. Мы не враги, но и только. Каждый пойдёт своей дорогой.

— Правильно! Долой иллюзии! — одобрительно сказал Осовский.

— И сегодня я объявляю начало практической подготовки восстания, которое мы много и предметно обсуждали в предыдущие месяцы! — закончил Лелевель.

Заветное слово «восстание» прозвучало столь же энергично, сколь и неожиданно.

Дав паузу, чтобы члены комитета осознали смысл его слов, председатель добавил негромко:

— Пришло время, панове…

Встал, опираясь руками на столешницу. Окинул пристальным взглядом соратников. Ближайшие из близких. В каком-то смысле его личная гвардия советников и воинов.

Всегда бесстрастное лицо Ходзько выразило волнение.

Тучный Гуровский подался вперёд.

Глаза Леха блеснули сумасшедшей радостью.

Сжав кулаки, Мазур решительно кивнул, словно подтверждая, — да, мол, пора.

Побледневший Осовский хрипло произнёс:

— Наконец-то!

Резко поднявшись, затянул дрожащими губами «Еще Польска не сгинела!»^[15] Остальные, шумно отодвигая стулья, последовали его примеру. Пели громко и вдохновенно, дирижируя руками и смахивая слёзы. Звучало, может быть, и нестройно, однако в музыке ли дело? Мысли и чувства были едины — вот главное.

— Благодарю вас, панове, — тихо сказал Лелевель, когда песня стихла. — Наш общий порыв считаю добрым знаком перед началом судьбоносного дела. Прошу всех садиться. Кроме пана полковника.

Незнакомец, пришедший с председателем, остался стоять под пристальными взглядами собравшихся.

— Хочу представить вам, друзья, руководителя будущего восстания, — с торжественной ноткой произнёс Лелевель. — Полковник Иосиф Заливский, прошу любить и жаловать.

Одёрнув дурно пошитый сюртук табачного цвета, полковник слегка поклонился. Было в его крупном широкоплечем теле нечто богатырское, вызывающее безотчётное уважение. Широкое некрасивое лицо с густыми усами отличалось выражением суровости, квадратный подбородок внушал мысль о твёрдом характере. Маленькие, глубоко посаженные глаза жёстко смотрели из-под густых бровей. Трудно было бы представить этого человека танцующим на балу, а вот на поле боя во главе солдатской колонны — вполне.

— С вашего позволения, панове, я изложу предлагаемый план восстания, — произнёс он густым низким голосом.

Лелевель взмахом руки неожиданно остановил его.