Книга Полонез, страница 18 – Александр Домовец

Мои сотоварищи расходятся, а я сажусь на диван в маленькой гостиной на втором этаже. Председательский кабинет неподалёку. Беру свежий выпуск «Фигаро» и углубляюсь в чтение светских новостей. Как всегда, жизнь в Париже бурлит. Барон де К. до утра просидел в игорном доме и теперь, чтобы заплатить карточный долг, срочно продаёт родовое поместье. (Болван. Не умеешь вовремя остановиться, играть не садись.) Известный поэт Р. после трёх бутылок шампанского устроил в ресторане дебош и бил посуду под чтение своих стихов. (Что искусство делает с человеком…) Крупный коммерсант В. публично заявил, что намерен убить жену, бежавшую с любовником, потом самого любовника, а затем покончить жизнь самоубийством. (Любовь зла… Мне бы его заботы.)

Между тем из кабинета выходят Лелевель и Зых, одетые в пальто. Отложив газету, встаю и киваю обоим.

— А что это, мой милый, вы не идёте обедать? — на ходу дружелюбно спрашивает председатель, надевая мягкую шляпу. — Самое время. Или ждёте панну Беату, чтобы помочь унести посуду?

— В точку, пан председатель, — говорю, чуть потупившись, словно человек, чья заветная тайна раскрыта. — Я же видел, как панне было тяжело нести поднос.

— А на что Агнешка? — спрашивает Зых, неприязненно глядя на меня своим совиным немигающим взглядом. — Она девушка крестьянская, руки крепкие.

Хмыкнув, Лелевель треплет помощника по плечу: спокойно, мол. Неудачные попытки Зыха ухаживать за племянницей профессора общеизвестны.

Они уходят. Немного выждав, я подхожу к окну гостиной. Выглядываю. Внизу, на мостовой, Лелевель и Зых садятся в поджидающую карету. Экипаж трогается. Я достаю носовой платок и провожу им по лбу, словно вытираю пот. Вижу, как из кафе напротив нашего особняка выходит человек. Это Каминский. Он садится в карету, стоящую у входа, и едет в том же направлении, что и экипаж председателя. Глядя вслед, прячу платок. И слышу за спиной лёгкие шаги. Как не узнать их! Оборачиваюсь, — конечно, это она, панна Беата.

— А я думала, что после заседания все уже разошлись, — говорит она с улыбкой, от которой сердце сначала замирает, а потом начинает биться с удвоенной энергией.

— Все разошлись, а я нет, — говорю с самым скромным видом, на который только способен. — Решил вот помочь вам унести посуду. Тяжело, громоздко и вообще…

Девушка смотрит на меня с некоторым удивлением.

— Пан беспокоится напрасно. Мы с Агнешкой вполне справимся. Она сейчас подойдёт.

— Втроём-то легче, — непреклонно говорю я и направляюсь в кабинет.

Уходя, Лелевель запер дверь, но у панны Беаты есть свой ключ. Собирая посуду на подносы, мы болтаем о всякой всячине, что не мешает мне любоваться девушкой. Да и можно ли не любоваться тонкими чертами мраморно-белого кареглазого лица, каштановыми локонами, изящной фигурой! Можно ли не восхититься мелодичным голосом! Любое, даже самое простое слово, произнесённое этим голосом, этими прелестными губами, звучит, словно музыкальное откровение. Вот такая она, панна Беата. Диво ли, что с полдюжины наших эмигрантов — завсегдатаев комитетского особняка — не упускают случая поулыбаться девушке или оказать ей небольшую услугу.

Панна не только красива, — она ещё и умна. Рано осиротев и поступив на попечение к дяде-профессору, она его заботой получила хорошее образование, а со временем стала помощницей и секретарём. Что ей мелкие знаки мужского внимания? Интрижки — это не для панны Беаты. Бьюсь об заклад, что сердце её пока свободно. В нём живёт лишь любовь к родине. В смысле патриотизма панна Беата достойная племянница своего дяди.