Онлайн книга «Полонез»
|
— Это с какой стати? — искренне удивляется Зых. — Я думаю, что французы тебя найдут через день-два, много три. (Щека Зыха непроизвольно дёргается.) И если я всё это время простою у стены в кандалах, то ты останешься без заложника. Человек столько не выдержит. В лучшем случае сойдёт с ума. С учётом нашего разговора, — оно тебе надо? — Так тебя, может, ещё и пожалеть? — Жалеть не надо. Надо расковать. По-моему, это разумно. И потом, куда я отсюда денусь? Кажется, мои доводы Зыха убедили. Подойдя к лестнице, он задирает голову и кричит: — Эй, Убогий! — Что надо, мсье? — пискляво отзывается тот сверху. — Спустись-ка вниз. Убогий медленно ковыляет по ступенькам крутой лестницы и, подойдя, вопросительно смотрит на Зыха. — Ну-ка, раскуй его, — командует тот, указывая на меня. Убогий недоумённо хмыкает. — Точно расковать? А тогда зачем я его полчаса назад… — Так надо, — хмуро говорит Зых. — Ну, надо так надо… Полностью? — Нет. Одну ногу оставь в кандалах… Тебе левую или правую? — спрашивает великодушно. — Всё равно. Лишь бы до соломы добраться, — говорю утомлённо. В эту минуту гнилая солома, наваленная грудой на полу, кажется вожделенной периной. Зых ухмыляется. — Солому я тебя обеспечу… Давай, Убогий. Бормоча что-то невнятное, старик поднимает брошенный в углу молоток и приступает к делу. Расковывает так же, как и заковывал, — ловко и быстро. Через несколько минут я почти свободен, если не считать браслета на левой ноге. Но не всё сразу. Убогий по команде Зыха подпихивает ко мне солому, и я — о, блаженство! — буквально падаю на неё. — Наслаждайся, — издевательски предлагает Зых, направляясь к лестнице. Однако человек так устроен, что ему всегда мало. Поэтому вновь нахально окликаю Зыха. — Ну, что ещё? Судя по голосу, человек-сова начинает свирепеть. Но мне это всё равно. — Вели, чтобы мне принесли хлеба с водой, — говорю беззастенчиво. — И пару свечей, а то в темноте крысы сожрут. — Нет тут никаких крыс! — пищит Убогий оскорблённо. Врёт, наверняка есть. И Зых, которому я ещё, вполне возможно, пригожусь, со мной соглашается. Не удивлюсь, если у него в ушах всё ещё звенит имя Адольфа Тьера. — Принеси ему, что просит, — коротко говорит Убогому. В ответ на это старик швыряет молоток в угол и, воздев к небу (вернее, к потолку) руки, разражается жалобными воплями. Насколько можно понять из бессвязного набора слов, Убогий протестует против того, что его, старого немощного человека, заставляют, как мальчишку, бегать вверх-вниз, а хлеб и свечи, между прочим, денег сто́ят (вода, так и быть, бесплатно, — Сена под боком), и если каждому встречному-поперечному отдавать последнее, то им, последним, не напасёшься и лучше сразу в богадельню или на паперть… Кончается тем, что Зых, рявкнув, заставляет старика умолкнуть и даёт ему ещё одну десятифранковую бумажку. Небольшая сумма резко меняет дело. Убогий быстро суёт банкноту в карман и деловито интересуется, не надо ли добавить сыра. Я соглашаюсь. Зых наконец уходит. А я, проглотив скромный ужин, растягиваюсь на соломе. Достаю из кармана панталон часы и убеждаюсь, что уже почти пять утра. В подвале холодно, а я в одном сюртуке, поскольку пальто осталось в кабинете Зыха. Поэтому, отбросив брезгливость, зарываюсь в грязную солому. Становится чуть теплее. Надо бы осмыслить мерзкую ситуацию, в которой неожиданно очутился, но сил нет. А время на размышления, судя по всему, будет в избытке… |