Книга Тени над «русским Чикаго», страница 152 – Александр Домовец

Не помню толком, о чём тогда говорили, но главное – главнокомандующий взял с меня слово чести, что накладывать на себя руки я не буду. «Не так-то много осталось у России достойных офицеров, чтобы разрешить им стреляться, Виктор Петрович. Извольте жить и нести службу…»

Слово своё я сдержал, но жизнь утратила смысл. Жил и воевал по инерции, словно выключенный мотор, какое-то время продолжающий скрипеть и крутиться. Так же безучастно покинул Россию вместе с товарищами по оружию. И лишь потом, спустя месяцы, догнала смертельная тоска по утраченной родине. И стало совсем худо…

— Остановите здесь, – сказал пассажир.

Я притормозил. Рядом, пришвартованная к бурому граниту набережной, покачивалась на мелкой волне маленькая старая баржа в облупившейся краске. Когда пассажир назвал адрес, я так и подумал. Дороговизна жилья в Париже вошла в поговорку, поэтому кое-кто из парижан предпочитал жить на воде. Купить баржу и переоборудовать трюм под квартиру было намного дешевле, чем выкладывать баснословные деньги за недвижимость. А городские власти против такого использования набережной не возражали.

Взяв из багажника тяжёлый саквояж (камни он, что ли, туда напихал?), я ступил на трап вслед за пассажиром. Под ногами плескалась мутная Сена – серая, как небо над головой. По ассоциации мучительно вспомнилась вдруг чистейшая Волга с бликами солнца в синих волнах, какой увидел её в Царицыне. Не забыть, не вернуть… Некстати выступили слёзы, и я на ходу вытер глаза свободной рукой.

— Туда, – сказал пассажир, открывая дверь в трюм и указывая вниз.

Спустившись по короткой крутой лестнице, я очутился в довольно просторном, неплохо меблированном помещении. Стол, стулья, диван, шкафчики – что ещё нужно для скромного комфорта? На полу даже лежал красно-коричневый ковёр. За переборкой справа, надо полагать, скрывалась маленькая кухня. Что не жить-то…

В глубине помещения возле иллюминатора спиной ко мне стоял человек в тёмно-сером костюме и, видимо, разглядывал водную поверхность. А может, видневшийся невдалеке остров Гранд-Жатт. Шедший сзади пассажир слегка подтолкнул в спину – проходи, мол.

— Куда поставить-то? – спросил я, кивая на саквояж.

— Куда хотите, – сказал человек возле иллюминатора.

Голос его показался знакомым. Что за чёрт?! А когда он повернулся, я выронил саквояж и почувствовал, что волосы стали дыбом, словно увидел привидение.

— Вы?! – только и смог я выдохнуть, делая шаг назад.

— Со свиданьицем, Виктор Петрович! – сказал человек приветливо.

Секундой позже, получив удар сзади по голове чем-то увесистым, я рухнул на ковёр. Пассажир, сволочь, приложил. Не везёт мне сегодня на пассажиров…

Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. Во всяком случае, достаточно, чтобы меня связали по рукам-ногам и посадили на диван, где я и очнулся.

— Вам уже лучше? – спросил человек, наклоняясь ко мне с широкой улыбкой.

Я невольно закрыл глаза. Внутри всё сжалось, а сердце напротив заколотилось, как сумасшедшее. Если бы не связанные руки, перекрестился бы напоследок.

Рядом во весь рот улыбалась моя смерть. А фамилия у неё была простая – Соколов.

Да, это был он.

В последний раз мы виделись одиннадцать лет назад. Конечно, бывший дознаватель Царицынского управления полиции с тех пор сильно изменился. Похудел, окончательно поседел, лицо испещрили морщины. Усы сбрил и от этого даже помолодел. Однако привычка задумчиво щурить глаза осталась. Вернее, один глаз. Второй был закрыт чёрной повязкой, придававшей облику Соколова нечто пиратское. И взгляд был всё такой же цепкий.