Книга Мемуары мавра, страница 67 – Лайла Лалами

— Меня зовут Мустафа, – сказал я ей.

— Как моего отца, – промолвила она.

Я впервые увидел ее улыбку, открывшую идеально ровные зубы. Черты ее лица чуть изменились с изяществом, наблюдать которое я посчитал большой честью.

— Ты работаешь с ним в лавке? – спросила она.

Она всегда так говорила о хозяине – только «он» – и никогда не называла по имени. Если она оказывалась во дворике, когда он выходил утром из дома, то всегда приветствовала его почтительным «сеньор», но в ее устах это слово выражало что угодно, только не почтение.

— Я работаю на него, а не с ним, – ответил я.

— Ты когда-нибудь видел клиента… Вот такого? – она встала и немного прошлась по кухне, выдвинув плечи вперед и держа в руке воображаемую трость.

— Горбуна?

— Да. А здесь у него дырочка, – она указала на свой подбородок.

— Ты имеешь в виду – ямочка? Нет, я такого не видел, – как я уже говорил, к этому времени я совершенно утратил интерес к делам хозяина и почти не обращал внимания на происходящее в лавке. – А почему ты спрашиваешь?

— Моя дочь Амна… Ее продали такому человеку.

— У тебя есть дочь?

— Две.

Я был настолько очарован ею, что даже не задумывался о том, что она могла уже быть чьей-то женщиной, что у нее была своя жизнь до того, как она оказалась в доме Родригеса. Но из гордости я не хотел показать, что это признание расстроило меня.

— А что случилось с другой твоей дочерью? – спросил я вместо этого.

— Меня продали и увели до того, как я увидела, что с нею стало, – ответила она.

На мгновение снова вернулся тот отсутствующий взгляд, который я видел в первый день. Она стояла в окружении горшков и сковородок, подвешенных под потолком связок лука и чеснока, но казалось, что она где-то далеко от меня. Ее душа покинула кухню, пролетела над Трианой^[29] и теперь парила где-то над рынком в поисках следов дочерей. Я подумал: «Найдется ли в мире боль сильнее, чем когда у тебя отнимают детей?»

Через некоторое время она пришла в себя.

— А твой муж? – тихо спросил я.

— Они его убили, – ответила она. – Он пытался драться с одним из португальцев.

Я, до этого момента не замечавший, что затаил дыхание, выдохнул и откинулся на выложенную плиткой стену.

— Если увижу того горбуна в лавке, я тебе скажу, – пообещал я.

Она посмотрела на меня с такой благодарностью, что показалось, будто меня благодарит целый свет. В тот момент я решил внимательно присматриваться ко всем купцам в надежде когда-нибудь снова увидеть ее улыбку.

Я доел чечевицу и собирался встать, но она забрала у меня миску.

— Сиди. Посиди еще немного.

Пока она мыла миски, я рассказывал ей о своей семье. Я чувствовал, что мне повезло – они были избавлены от той судьбы, которая выпала мне. По крайней мере, мне не нужно было тревожиться за них и гадать, где они сейчас. На следующий день впервые со дня прибытия в Севилью я не боялся возвращения в чулан за кухней.

Один из поселенцев – я так и не узнал его имени, но, кажется, он был не то мясником, не то брадобреем и не был подготовлен к долгим переходам в сыром и влажном климате – свалился с лихорадкой.

— Коня, – просил он, переходя от всадника к всаднику. – Сеньор, пожалуйста, подвезите меня верхом.

Но никто из офицеров этого не разрешил. Они боялись мучившей его болезни. Только после того, как он упал на колени и обделался, кто-то из капитанов распорядился погрузить его на вьючную лошадь. На следующей переправе через реку поселенец попросил окунуть его в воду, чтобы не то помыться, не то охладиться, но и это не помогло сбить лихорадку. У него носом шла кровь, капая на рубашку, давным-давно утратившую свой цвет из-за пыли и грязи. Он смотрел невидящим взглядом на тех, кто приносил ему еду, или молился вместе с ним, или просто приходил посмотреть на него, словно желая убедиться в собственном везении.