Книга Мемуары мавра, страница 171 – Лайла Лалами

— Дорантес, – сказал я. – Отчет отправлен. Когда мы пойдем к нотариусу?

Сонное выражение на его лице сменилось удивлением. Он сел, и его голубые глаза уставились на меня.

— Ты знаешь, что вице-король предлагал мне за тебя пятьсот песо? И знаешь, что я ответил? – Он вскинул брови, словно предлагая мне угадать. – Я отказал.

Он посмотрел на меня так, будто ожидал поздравления с этим отказом. Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но не смог придумать ничего. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы показаться ему вздорным, оскорбительным или даже смешным. Если бы я сказал: «Но ты мне обещал», он мог бы ответить, что я сомневаюсь в его слове, и мы бы поругались. Если бы я сказал: «Я уже достаточно долго жду документы», он мог бы спросить, что за спешка и не строю ли я втайне от него какие-то планы. А если бы я сказал: «У тебя больше нет купчей», он мог бы рассмеяться и ответить, что понадобится всего один или два кастильских свидетеля, чтобы составить новую.

Я тоже откинулся на спинку дивана, утонув в туго набитых камчатых подушках. Комната вокруг меня слилась в мешанину цветов. «Этого не должно было случиться», – подумал я. Теночтитлан должен был стать для меня началом новой жизни. Вместо этого, и почти незаметно для меня, между мной и Дорантесом снова установились прежние отношения. Он снова стоял на солнце, а я должен был отходить в тень. Он снова говорил, а я слушал. Он принимал решения, а я их исполнял. Он снова стал хозяином, а я – рабом.

В этот момент вошел слуга-ацтек и объявил, что привезли подарки от Эрнана Кортеса.

— Так давайте их сюда, – распорядился Дорантес.

Слуга распахнул дверь, и в комнату вошла пара борзых – два пятнистых кобеля месяцев восьми или десяти. Они быстро оббежали комнату, размахивая хвостами, и обнюхали наши руки и ноги и всю мебель. Ошарашенный Дорантес вскочил.

— И что мне делать с собаками? – спросил он.

Слуга не ответил, потому что невозможно было вернуть Кортесу подарок, не оскорбив его.

Я впервые видел борзых в Новой Испании. Их узкие морды напомнили мне барбарийских слюги, с которыми охотятся на зайцев, но окрасом они походили на собак, которых держали капоки. Два воспоминания – об Аземмуре и о Стране индейцев – перемешались во мне так, что погрузили меня в глубокую меланхолию.

Слуга вышел, и Дорантес снова сел. Он ожидал, что я скажу что-нибудь об отказе от денег, и счел мое затянувшееся молчание неблагодарностью. Теперь он ожидал от меня хоть какое-то признание его стойкости перед вице-королем.

— Кто может отказаться от предложения Мендосы? – спросил он, поставив локти на колени.

— Никто.

— Никто в здравом уме, – произнес он.

Теперь он снова встал и пошел к стеклянным дверям. Псы последовали за ним, но он не обратил на это внимания.

— Есть ли в Новой Испании еще один раб, который может утверждать, что сидел за одним столом и с вице-королем, и с маркизом? – спросил он, не оборачиваясь ко мне.

— Нет.

— Или что его причащал сам епископ?

— Нет.

— Найдется ли еще хозяин, позволяющий своему рабу свободно разгуливать по улицам столицы?

— Нет.

— Тогда почему ты хочешь сбежать, как Кабеса-де-Вака? Наберись терпения, Эстебанико. Нам обоим еще предстоят новые приключения.

Он вернулся к дивану и сел. Собаки подбежали обнюхать его руки, но он раздраженно отогнал их и лег на бок. Спустя мгновение он уже спал.