Книга Мемуары мавра, страница 17 – Лайла Лалами

— Помоги мне, – обратился солдат к своему товарищу.

Португальцы вдвоем ухватились за поводья осла и потащили его вперед, но путники ухватили животное сзади на седло.

— Сначала убиваете человека, а потом и его осла хотите украсть?!

Тем временем старший паромщик порылся в седельных корзинах и нашел связку свечей, которую просила моя мать.

Суматоха, видимо, перепугала осла, потому что он вдруг начал реветь. Из чувства товарищества к нему присоединился и второй осел. Любой, кому приходилось держать в хозяйстве осла, подтвердит: кричат они очень громко. Этот рев разносится на много лиг вокруг. Если оказаться рядом с особенно голосистым животным, ощущения могут быть очень неприятными, и именно это пришлось на себе испытать всем, кто оказался на восточном берегу реки Умм-эр-Рбия в тот осенний вечер 903 года Хиджры. От оглушительного шума все заткнули уши, и никто не услышал, как моя мать сказала, что чувствует приближение схваток.

Один из путников, вероятно вспомнив высказывание Пророка, записанное Абу Хурайрой^[12], – «если услышите крик петуха, то просите Аллаха о милости его, ибо петух увидел ангела; если же вы услышите рев осла, то обращайтесь к Аллаху за защитой, ибо осел увидел шайтана» – схватил тяжелый камень и бросил его в солдат. К нему вскоре присоединились и другие, хотя уже стемнело и ничего не было видно. Стонал ветер, фыркали лошади, ревели ослы, кричали люди.

Наконец одному из паромщиков удалось зажечь свечу. Он поднял ее повыше. Лошади каким-то образом отвязались и легкой рысью пошли прочь, таща за собой пленницу. Солдаты бросили человека, которого избивали, и побежали за ними следом. Путники расселись, потирая руки и конечности, ушибленные камнями, которые бросали их товарищи. Что же до моего отца, то он все еще лежал там, где упал, и смотрел на происходящее в бессильной ярости.

Паромщики велели всем немедленно возвращаться на паром, пока португальские солдаты не вернулись. Путники занесли на борт моего отца, осторожно усадив его рядом с его пожитками. Моя мать с трудом поднялась следом.

— Поспешите, – сказала она паромщику. – Ребенок вот-вот родится.

Подняли якорь, и паром заскользил по реке, уже ставшей темной, словно оливковое масло в кувшине. К этому времени моя мать испытывала такую боль, что встала на колени и принялась тужиться. Отец спросил, не нужно ли ей что-нибудь.

— Мне нужно домой, – ответила она.

Вот так и вышло, что она произвела меня на свет на пароме, который нес ее с одного берега на другой, рядом с истекающим кровью отцом. Она говорила, что при этом не кричала, что насилие, совершенное над моим отцом, притупило ее боль.

Когда они прибыли в Аземмур, носильщик помог погрузить мою мать, отца и меня на тележку и отвез нас в дом, а наше имущество ехало следом на осле. Когда они въезжали в городские ворота, мать обернулась к отцу:

— Я хочу назвать его Мустафой.

Отец не ответил – он потерял сознание.

Нас всех троих – отца, мать и младенца – перенесли в дом. Дядя Абдулла пошел за доктором, а соседи со всех сторон пришли помогать: мужчины подняли отца и уложили в постель, чтобы ему было удобнее, женщины обмыли, запеленали меня и отдали матери, а дети перенесли наши вещи от ворот во двор.

Доктор был еврей по имени Бенхаим аль-Гарнати, слава о котором распространилась по всему городу за считаные годы. (Зная нелюбовь моего отца к беженцам, никто не сказал, что лечащий его врач прибыл из Гранады.) Бенхаим по традиции одевался в черное и носил длинную бороду, белую, за исключением нескольких черных прядей. Размотав хаик^[13], которым моя мать перевязала рану, он разрезал ножницами джелабу и нижнюю рубашку. Рана оказалась очень глубокой – шпага пронзила плечо почти насквозь, и в крови виднелись полоски кожи. Доктор промыл и перевязал рану, но предупредил, что у отца появляются признаки болезни.