Книга Тайна вещевого рынка, страница 96 – Марина Серова

Вторник был потерянным днем. Я пыталась заниматься рутиной: отнесла в химчистку стальной костюм-тройку, в котором ходила на финальные переговоры. Ткань, казалось, впитала в себя не только атмосферу дорогого офиса Игоря Петровича и ощущение казенной пыли из УВД, но и напряжение тех часов. Потом были счета, ответы на формальные письма, бессмысленное перекладывание бумаг с места на место. Мои руки выполняли действия, а сознание висело где-то в районе районного отдела полиции, представляя, как сейчас там – листают ли мои документы, или они уже легли под толстую стопку более важных дел. Я трижды перечитывала копию протокола приема-передачи, ловя себя на том, что ищу в оттиске печати опечатку, которой там не могло быть, будто в ней был зашифрован код, расшифровав который я узнаю исход. Потом была долгая, почти ритуальная ванна, где я смотрела, как кожа на кончиках пальцев сморщивается, словно старая бумага, но это не помогало выпарить из головы навязчивую картинку: следователь, зевающий над моим отчетом.

Ожидание – худшая часть нашей работы. Хуже слежки в дождь, хуже разговоров с подонками вроде Круглова. Потому что в ожидании ты беспомощен. Ты сделал все, что мог, и теперь судьба твоего расследования зависит от случайного настроения какого-то уставшего майора, от его амбиций или, наоборот, от нежелания лишний раз шевелиться.

Сейчас, в четыре часа дня среды, я наблюдала, как солнечный луч, пробиваясь сквозь горизонтальные планки жалюзи, медленно ползет по полированному паркету. Он резал комнату на четкие полосы света и тени, создавая картину идеального, почти геометрического порядка. С одной стороны этого светового барьера – мой мир: минималистичная мебель, идеальная чистота, контроль над каждой деталью. С другой – тень, куда я сбросила весь хаос дела «Пассажа»: горечь Волкова, цинизм Круглова, трусливое лицемерие Игоря Петровича. Я провела между ними черту, и эта черта была прочерчена не мелом, а синим штампом на протоколе приема-передачи.

На стеклянном столике передо мной, в полосе света, лежали три предмета, выложенные с бессмысленной тщательностью. Слева – копия протокола. Бумага была слегка помята по углам, оттиск печати отдела УВД расплылся, будто майор Седов ставил ее с непривычным для себя давлением. Справа – маленький бархатный мешочек темно-синего цвета, стянутый шелковым шнурком. В нем лежали три двенадцатигранные кости, свой совет уже отдавшие. А между ними, как мост между бюрократией и интуицией, лежал мой телефон. Черный, глянцевый, немой свидетель.

В понедельник вечером, почти сразу после моего ухода из УВД, позвонил Саня. Его голос был лишен обычной рассеянности.

— Началось, – сказал он без предисловий. – С серверов отдела пошли активные запросы. Ищут все, что связано с «Вертикалью», Кругловым, старыми строительными нормативами. Похоже, твой майор решил не ждать утра.

Это был хороший знак. Седов не стал откладывать в долгий ящик, почуяв в папках не просто формальность, а возможность. Не для правосудия – для себя. Карьерный лифт в таких конторах работает на громких делах, а мои материалы аккуратно указывали на потенциально громкое дело. Он учуял запах крови, и не алой краски, а той, что сочится из репутаций и банковских счетов.

Во вторник утром пришло короткое сообщение от Сани: