Книга Под знаком совы, страница 37 – Марина Серова

И вдруг ее движения резко прекратились. Она опустилась на колени прямо в лужу, будто подкошенная, и уставилась в промокший темный ворс ковра. В тусклом мертвенном свете, падающем от переносного фонаря – проводкой после такого потопа, естественно, пользоваться было нельзя, – что-то мелкое и металлическое на мгновение отразило луч, слабо блеснув во мраке разрушенного кабинета.

— Что там? – тихо спросила я, прислоняя швабру к стене.

— Иголка. Цыганская, – ее голос был безжизненным шепотом.

— Что? – Я никогда не разбиралась в швейных принадлежностях, и это слово в контексте всеобщего разрушения прозвучало абсолютно сюрреалистично.

Аня молча протянула мне предмет. На ее влажной ладони лежала игла – довольно крупная, необычной длины – для ручного шитья, с большим удлиненным ушком. Она не была ржавой, выглядела новой.

— Цыганская иголка это называется, – повторила Аня монотонно, как будто зачитывала справочное определение или произносила заклинание. И вдруг ее лицо, и без того бледное и уставшее, исказилось гримасой отчаяния. Слезы хлынули потоком, смешиваясь с каплями воды на щеках. Она разразилась беззвучными, но от этого еще более душераздирающими рыданиями, судорожно сжимая в кулаке эту крошечную, холодную и зловещую находку, будто в ней была заключена вся суть сегодняшнего кошмара.

Я опустилась рядом с ней на мокрый пол, аккуратно забрала иглу и положила ее на единственный сухой угол стола.

— Тань… – всхлипнула Аня, не отрывая взгляда от иглы. – Я думаю, меня сглазили.

Я немного оторопела от ее слов. В них не было ни капли ее обычного рационализма, только суеверный детский ужас. Мне хотелось возразить, сказать, что это просто совпадение, оброненная кем-то вещь, но я понимала – сейчас не время для логики. Нужно было быть максимально деликатной, просто находиться рядом.

— Все летит к чертям, Тань, – продолжала Аня, и из ее глаз снова покатились тяжелые горячие слезы. – Антон меня не понимает, только дела, дела… Поставщики творят черт знает что, теперь и это… – она беспомощно раскинула руки, пытаясь охватить жестом весь масштаб бедствия: затопленный кабинет, свою рушащуюся жизнь. Я снова обняла ее, чувствуя, как ее тело дрожит.

— Все будет хорошо, – сказала тихо и внутренне содрогнулась от шаблонности и пустоты собственных слов. Они звучали фальшиво даже в моих ушах.

— Таня, меня сглазили, – настойчиво шепотом тараторила она, цепляясь за эту мысль как за спасительную соломинку. – Эта иголка… это подклад, ты не понимаешь, я точно знаю. Так бабушка рассказывала…

Я совсем растерялась, не зная, что сказать. В этот момент в кабинет, вернее, в то, что от него осталось, зашел Антон. Он был бледен, под глазами легли темные тени, но держался собранно, по-деловому. Его появление словно впустило в комнату струю холодного воздуха.

— Клининг едет, – отчеканил он, окидывая быстрым оценивающим взглядом ужасающую картину. – Пришлось договариваться на двойную ставку за ночной выезд и срочность. – Затем его взгляд упал на Аню, сидящую на полу в слезах, и его голос стал мягче, хотя в нем и слышалась усталость. – Все будет хорошо, любимая. Не плачь. Мы все исправим, восстановим.

Он наклонился, помог ей подняться с колен, и она, вся в слезах, бросилась к нему в объятия, прижимаясь мокрым лицом к его груди. Ее плечи снова затряслись от рыданий, но теперь это были уже не тихие всхлипы отчаяния, а скорее детские слезы облегчения, что кто-то сильный взял ситуацию в свои руки. Он гладил ее по влажным волосам, повторяя тихие утешительные слова: «Успокойся, все в порядке, я тут». И в этот момент, наблюдая за разворачивающейся сценой, я впервые увидела в нем не просто холодного бизнесмена или раздраженного мужа. В его жестах, в том, как он прикрыл ее голову ладонью, была какая-то сдержанная, но искренняя нежность. Или, по крайней мере, настоящее человеческое сострадание.