Книга Молчаливая слушательница, страница 47 – Лин Йоварт

В большой комнате передвигаю ползунок телефонного справочника на «К» – «Куры». Джинни Поллард спрашивает, сколько их. В первый миг я думаю ответить «одиннадцать» и приготовить на ужин жареную курицу. Однако перспектива взять в руки топор и обезглавить одну из Рут вызывает тошноту. Ровно дюжина, отвечаю. Джинни задает вопрос, несутся ли куры.

— Да, я сегодня утром готовила омлет.

Она соглашается взглянуть, пока без обещаний.

Приезжает вовремя, за машиной – крытый прицеп, который Джинни подгоняет поближе к курятнику.

— Значит, еще несутся? – интересуется вновь, толкая дверцу загона.

Недоверчивый тон меня задевает.

— Да-да.

— Почему тогда вам они больше не нужны? – Она берет в руки одну птицу.

— Ну, куры не мои. Принадлежали отцу.

— Я не знала, что он умер. Когда?

Гостья щурится от солнца, а я раздражаюсь – надо же, заметила прошедшее время в моем ответе.

— Нет, он еще жив. Однако… умирает. – Эта Джинни Поллард выбила меня из колеи. – Ну, то есть скоро умрет.

Она перестает гладить курицу, которую держит под мышкой.

— Что?

— Так сказала врач, – оправдываюсь я. – Я за ним ухаживаю.

«Как хорошая дочь».

— Ясно.

Джинни кладет курицу в прицеп и вновь поворачивается ко мне.

— Тогда почему вы не заберете их себе?

— Я живу в Дарвине.

Зачем я так сказала?! Что со мной тут происходит, почему я столько вру?

— Угу, – откликается Джинни.

Когда все двенадцать кур оказываются в прицепе (быстрее, чем отец ловил одну и сносил ей голову сверкающим топором), мы исправно обмениваемся деньгами, и Джинни с двенадцатью Рут исчезают в конце подъездной дорожки.

Впервые за сорок – или даже больше – лет курятник пуст. Если не считать мамы в углу, которая грустно машет последним Рут. Или мне? Не знаю.

Смотрю на часы. Нужно глянуть, высох ли пруд, а затем дать отцу очередные таблетки.

Ноябрь 1942 года

В пятницу, которая знаменовала ровно три месяца со дня приезда на ферму, Гвен мыла тарелки после завтрака и размышляла о том, что новый ритм ее жизни изумил бы двоюродную бабку и Джин – да и прежнюю Гвен тоже. Встать в четыре сорок пять, приготовить Джорджу завтрак перед дойкой (какое счастье, что есть Колин, иначе пришлось бы помогать мужу доить коров), убрать после завтрака, выстирать вчерашнюю одежду в медном котле, подмести и вымыть пол в кухне, испечь булочки или печенье с изюмом для утреннего чаепития Джорджа, пропустить выстиранную одежду через пресс для отжима и развесить на веревке, состряпать обед и убрать после него, подмести и вымыть ванную и туалет, приготовить Джорджу дневной чай и убрать после него, занести одежду, подать чай, упасть в постель в восемь тридцать, лечь на спину и отдаться Джорджу. Повторить все на следующий день.

Во веки веков, аминь.

Разнообразие в этот распорядок вносили лишь воскресные утренние походы в церковь и закупки продуктов по понедельникам. Денег и времени на танцы или губную помаду не было, потому что постоянно требовалось чинить или покупать ограду, корыта, инструменты, насосы и технику, оплачивать бесконечные счета и закладную.

Накануне вечером Джордж, сидя на своем обычном месте во главе кухонного стола, записал какие-то цифры в синюю счетную книгу, захлопнул ее, потер лоб и застонал. Гвен спросила, может ли она чем-нибудь помочь, но Джордж проворчал, что у нее и так полно готовки и работы по дому. Затем улыбнулся широкой, искренней улыбкой, от которой Гвен всегда таяла – последнее время в основном от облегчения.