Онлайн книга «Тень за стеной»
|
Глупый и ни в чем не повинный человек застыдился бы своего страха, спустился бы с чердака, пошел бы к людям. Но умный, ни в чем не повинный и судимый Пожарский каяться не пошел. Он направился в противоположную сторону, к люку на лестницу соседнего подъезда. На ходу спрятал заметное – кепку, кашне (оно у него приметное, Ольгин подарок), – старательно стряхнул пыль с бушлата. «Ничего. Все разрешится, обязательно разрешится». А пока – потянуть люк, порадоваться тому, что и в этом доме еще не привыкли чердаки закрывать. Прислушаться и, если тихо, спуститься осторожно по лестнице. Ну и, само собой, по закону подлости, нарваться на скандальную бабку. Тряся лисой, наполовину съеденной молью, она вываливалась из квартиры, облаивая того, кто был за дверью: — Хам! Ловелас-надомник! Потом переключилась на Кольку: — Это кто еще тут?! Пожарский заявил первое, что на ум взбрело: — Мосгаз! Неудачная была идея. Бабка разоралась еще громче: — Ходят и ходят, толку нет! Вчера ж обход делали – и нате, снова! За что вам деньги-то платят? Когда подключите снабжение, на дровах разоряемся… – И пошло-поехало. Колька спасся, убегая вниз по лестнице. У входа в этот подъезд никого не было, толпились у другого. Было слышно, как пробирается по переулкам скорая, а вот и знакомого вида обшарпанный автобус. «Точно. Большой Каретный, Петровка же рядом», – тупо отметил он, свернул на бульвар и пошел к вокзалу – спокойно, поскольку наложил запрет на любые мысли. Глава 10 В таком «овощном» состоянии удалось продержаться довольно долго. Потом, когда поезд принялся постукивать по стыкам, стуча по вискам, мысли вернулись снова. Лучше бы не надо. Пожарский, наплевав на воспитание, детей и стариков, оккупировал место у окна, уперся лбом в стекло. Было неудобно, зато смотришь как кино, успокаивает. Плывут мимо окон привычные заборы, стройки, пустыри, пролетают встречные поезда. Когда проезжали места, где света не было, небо розовело, как перед рассветом, и черные деревья тянули к нему ветки-пальцы. Потом снова вспыхивали фонари – и именно после таких «темных» перегонов в пустой голове метались мысли. Упорядочить их было трудно, и Колька сказал себе: «Погоди, чего боишься? Никто не видел, никто не слышал. Спросят, что ты там забыл, Ильич подтвердит, что послал с бумагами. А я скажу: папку, да, принес и оставил на столе, никого не видел…» И сам себе возражал: «А зачем влез в открытую дверь? А куклу зачем утащил?! И девчонка мертва…» Ну хорошо. Ну был, утащил, сбежал – есть в чем признаться. Лишь бы не заподозрили, что это он виноват в том, что открыто окно на морозе, что занавеска болтается, что внизу лежит скрученное тельце и берет в грязи… Тихо застонав, он стукнулся лбом о стекло. Пассажир, сидящий напротив, поднял взгляд от газеты. Колька закрыл глаза, как будто можно было от всего загородиться веками. «Почему я?! Я просто приехал. Ильич подтвердит, что послал с бумагами, я и приехал». Но ведь можно развернуть по-другому: ты судимый, накануне, уже почти в ночи, провожал девицу, целовался – пусть и она сама, но кто будет разбираться, кто первый полез? «Погоди, погоди. А кто знает, что провожал?» Елки-палки, да хотя бы Щербин! И папа, который в окне маячил. «Папа Савушкин, из исполкома… у-у-у…» – Колька снова шлепнулся в стекло потным лбом. Про Олю и Цукера думать не хотелось, потому что тогда вообще сразу в петлю… |