Книга Пятнадцать лет молчания, страница 81 – Сергей Иванович Зверев

Он ждал личной встречи. С ним.

Калинов сделал шаг вперед. К развилке. Его «Вереск» был все так же холоден и надежен в руке, магазин все еще полон. Его разум — абсолютно чист от сомнений и посторонних мыслей. Первый барьер пал. Они внутри системы. В пасти зверя.

Он выбрал правый путь. К лестнице. К лифту. К Захарову.

— Понял. Движение дальше. Приоритет — лестница. Лифт — потенциальная ловушка, — сказал он. Его голос вновь обрел стальную безэмоциональную четкость.

И шагнул за угол, в основную, не защищенную показными системами секцию комплекса, где в глубине, в окружении работающего ШУ-9 его ждал наставник, превратившийся в главного антагониста его жизни.

— Лифт — стопроцентная ловушка. Лестница. Без задержек, без перекуров. — Голос Калинова был низким и ровным, словно выдавливаемым из стального пресса. Каждая мышца его тела была напряжена до предела, готовясь к последнему рывку. Он уже мчался вперед, к устью винтовой лестницы, не оглядываясь, но четко слыша за спиной тяжелое ритмичное дыхание Воронова и быстрые шаги Смирнова. Они следовали за ним как тени, как продолжение его собственной воли, безмолвные и готовые к исполнению приказания.

Его ботинки с шипованными подошвами глухо стучали по рифленым металлическим ступеням, и каждый удар отдавался в узком тесном колодце коротким, приглушенным эхом, которое тут же поглощалось нараставшим, всепоглощавшим гулом, исходившим из глубин. Спуск был крутым, быстрым, почти падением. Он не смотрел вниз, не считал этажи визуально — его тело работало на мышечной памяти и периферическом зрении, отмечая мелькавшие в стене порядковые номера платформ. Четыре пролета. Пять. Шесть. Гул с каждым этажом превращался из звука в физическое давление, в низкочастотную вибрацию, которая проникала сквозь толстые подошвы берцев, вгрызалась в кости голеностопа, поднималась выше, заставляла содрогаться внутренние органы и неприятно ныть сжатые челюсти. Воздух становился гуще, теплее, теряя ледяную свежесть верхних уровней. Пахло озоном, раскаленным металлом, перегретой изоляцией и еще чем-то — сладковатым, технологичным, химически чистым запахом работающих на пределе процессоров.

Седьмой пролет. Последний. Внизу — ровная площадка и единственная дверь. Не бронированная, не укрепленная, без следов взрывных устройств вокруг. Обычная противопожарная металлическая дверь с алюминиевой ручкой-скобой. Самая большая ловушка — ее полное, демонстративное отсутствие.

Калинов не остановился, не стал выставлять Воронова вперед. Он был Протоколом, и протокол диктовал скорость. Рывок ручки вниз, мощный, короткий удар плечом — и дверь распахнулась, бесшумно, на идеально смазанных петлях, без единого скрипа.

Контраст был ошеломляющим, как удар разрядом электрошокера.

После давящей тесноты коридоров и лестничного колодца — простор. Огромный, почти соборный зал, уходивший в полумрак под высоким потолком высотой метров десять, заставленным массивными вентиляционными коробами и толстыми жгутами оптоволоконных кабелей, свисавшими, как лианы. Воздух был сухим, теплым, искусственно кондиционированным, как в стерильной операционной. И гул. Здесь он был не просто звуком. Он был субстанцией, живым, дышащим существом, состоявшим из низкого, гудящего баса мощных трансформаторов, высокочастотного писка серверных стоек и мерного, ритмичного постукивания механических реле где-то в глубине, за стеллажами.