Книга За час до взрыва, страница 95 – Александр Тамоников

Он думал об Акулове. «Врачи борются. Шансы выжить есть». Значит, не все потеряно. Значит, завтра можно будет спросить дежурного, узнать номер палаты… Завтра. Слово «завтра» казалось теперь не угрозой нового задания, а обещанием. Простым, человеческим завтра, где можно будет выспаться, поесть горячего, написать рапорт.

Последней мыслью перед тем, как он наконец провалился в темную, бездонную, без сновидений пучину сна было: «Директива сдана. Задание выполнено. Группа жива. Один тяжело раненн, но жив. Все. Точка».

Где-то на уцелевшей городской церкви пробили куранты. Глухой, тяжелый бой. Двенадцать ударов. Полночь. Наступал новый день. Третий день с начала операции. День, в котором не нужно было никуда спешить, никого преследовать, ничего взрывать и ни от кого отбиваться. Только спать. Просто спать.

Утро пришло не светом, а звуком. Не разрывами снарядов и не ревом двигателей, а мерным, неумолимым стуком дверного молотка в коридоре казармы и отрывистым голосом дежурного:

— Подъем! Шесть ноль-ноль!

Уваров открыл глаза. Он лежал на спине, не двигаясь, несколько секунд, пытаясь понять, где он и что этот звук значит. Потом сознание, заточенное годами службы, щелкнуло, как затвор пистолета. Инстербург. Казарма управления. Операция завершена. Можно спать. Но подъем есть подъем.

Он сел на койке. Тело отозвалось тупой, разлитой по всем мышцам болью, как после сильнейшего удара. Каждый сустав, каждый мускул напоминали о себе. Он посмотрел на часы, лежавшие на тумбочке: ровно шесть. Он проспал чуть больше пяти часов. Мозг, однако, работал с непривычной ясностью человека, которому больше не нужно держать в голове сложную оперативную схему, расчеты времени и вероятные действия врага.

В комнате уже шевелились. Громов, сидя на соседней койке, смотрел на свои заскорузлые, в мозолях и ссадинах руки, словно впервые их видел. Он медленно, с трудом сгибал и разгибал пальцы.

Егоров стоял у умывальника в углу, наливая в жестяную миску ледяную воду из крана. Звук падающей воды был громким в тишине.

Смирнова уже была одета. Она сидела на своей койке, аккуратно, с каким-то педантичным вниманием пришивала оторванную пуговицу к гимнастерке. Ее движения были точными, экономичными. На ее лице не было усталости – только спокойная, отрешенная сосредоточенность.

— Всем вставать, – сказал Уваров, и его голос прозвучал хрипло, но властно. – Привести себя в порядок. Чисто выбриться, почистить обмундирование. После завтрака – свободное время до десяти. В десять – ко мне с черновиками рапортов. Понятно?

— Так точно, товарищ майор, – отозвался Громов, поднимаясь.

— Только вот с бритьем проблема, – вздохнул Уваров. – Мыло хозяйственное, а бритва… я свою в броневике оставил, кажется.

— Возьмите мою, – бросил Егоров, указывая подбородком на свою тумбочку. – Лезвия затупились, но побриться можно.

Уваров встал, подошел к умывальнику. Холодная вода, ударив в лицо, смыла последние остатки оцепенения. Он умылся, тщательно выбрился туповатой бритвой, используя крошечный осколок зеркала, висевшего на стене. Отражение в нем было знакомым и чужим одновременно: впалые щеки, резче обозначившиеся скулы, глубокие синеватые тени под глазами, но и странная, внутренняя собранность в самом взгляде. Лицо человека, который прошел через огонь, выполнил задачу и теперь должен был жить с этим.