Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 90 – Константин Зайцев

А мы с маткой продолжили наш танец, теперь уже без её резервов и без моих иллюзий, что это закончится быстро. Для обрюзгшей туши она двигалась непростительно быстро: с первым её рывком я разминулся на ладонь, от второго ушёл в перекат, а третий она положила туда, куда я уходил. Старая сука читала меня на полтакта вперёд. Плечо её зацепило мой корпус, как зацепляет угол дома; меня отбросило на камни, и рёбра отозвались хрустом, который целитель во мне оценил на лету: трещина, не перелом. Работать можно. Больно, но можно, а «больно» в моём ремесле давно перестало быть новостью.

Я поднялся с камня, кипя от злости. Кто-то скажет, что злость — плохой советчик в бою, но это глупости. Она прекрасно помогает, если держать её на коротком поводке. Дальше я резал глотку на проходах: коготь по сухожилию, коготь под мешок — и тут же отскочить. Я быстро менял углы атаки и продолжал пластать эту тварь.

Она текла кровью, но училась с каждым разменом, отрезая мне углы, тесня к стене, подальше от постамента. Умная тварь. Она не собиралась меня убивать быстро. Она собиралась меня разменивать, моё время на мою кровь, потому что знала то же, что знал я: сюда бегут и другие.

Я попробовал сорвать её ритм чужими руками и тут же отдал приказ.

«Райс. Плесни ей пламя в глаза. Нужно ослепить хоть на миг».

Огневик оторвался от левого сектора на долю секунды, ровно настолько, чтобы стена в устьях не осела, и метнул глотке в морду короткий сгусток пламени. Не свою любимую огненную стрелу, а скорее пощёчину. Тварь мотнула башкой, взревела, на миг потеряв меня из виду, и этого мига мне хватило, чтобы уйти от стены обратно к центру, к постаменту, отыграв тесноту, в которую она меня загнала. Но только на миг. Райсу пришлось вернуться к норам: вторая волна давила, и стоило огню в левом секторе дрогнуть, как из средней горловины полезло что-то крупнее прежнего.

Мы работали втроём против неё одной и всё равно шли по грани. Вот что значит матка. Вот почему такие, как она, и становились альфами в разломах.

Тень решил дело.

Маленький крыс, всеми забытый в своей карусели с мелочью, вдруг бросил стадо. Оно сбилось в бестолковый ком и на миг потеряло, за кем гналось. А крыс свалился на матку, используя свой фазовый прыжок. Прямо на горловой мешок, единственное её мягкое место. Вцепился всем, чем умел цепляться. На один удар сердца глотка забыла обо мне.

Мне хватило половины.

Я прошёл под её плечом, но не к горлу, а к постаменту, и хлопнул ладонью по кристаллу так, что егерская печать обожгла кожу.

Вспышка. Синевато-белый свет пробежал по линии печати, нашёл нужную эмблему, и над постаментом развернулся в воздухе знак сорок седьмой школы. Самый красивый знак из всех, что я видел за жизнь в этом теле.

И в ту же секунду в зал из противоположной галереи влетел Нортон.

Один. Без команды. Грудь ходила ходуном, а на скуле была свежая ссадина. Кулаки его от запястий до костяшек были одеты в тускло-серый металл, живой, сидящий на коже как вторая кожа. Он увидел свет над постаментом. Увидел мою эмблему. Увидел меня, оглохшего, с треснувшим ребром, у сияющего кристалла.

И усмехнулся.

Мы приняли одно решение, не сговариваясь. Он оставил команду и рванул в одиночку тем же полднем, теми же расчётами, зеркально до смешного. Разлом получил двух гонцов и выбрал победителя. На четверть круга, на сотню ударов сердца, но выбрал, и им стал я.