Книга Книга пяти колец. Том 7, страница 3 – Константин Зайцев

Это был не поединок высокого мастерства и точных финтов. На арене сцепились в схватке не на жизнь, а насмерть два хищника, каждый из которых пытался выгрызть себе победу. Удары сыпались с обеих сторон: руки, ноги, локти, голова — в нашем поединке в ход шло абсолютно всё.

Лев словно обезумел. Из его глотки исторгся жуткий рык, но мне было плевать. Там, где он поддавался инстинктам, пытаясь меня сломать, на моей стороне была техника, отточенная множеством поединков.

Уход от удара вниз — и я решаю закончить это веселье максимально жёстко. Мои руки хватают его за обе ноги, движение на себя и вверх, и он падает на спину. Прыжок — и тут же я оказался сверху. Держи подарок из бразильских фавел! Моя голова, словно молот, врезалась в его лицо. Лев перехватил мои запястья, пытаясь ослабить хватку, но это не мешало мне бить головой.

Удар за ударом мой лоб превращал его лицо в кровавое месиво. Этот здоровяк явно сделан из камня. Лев затих лишь после тринадцатого удара головой. Я на его месте отключился бы ещё ударе на пятом.

Медленно поднимаясь, я вскинул руки в победном жесте. А потом чей-то незнакомый голос негромко произнёс:

— Какие ветры хранят твою душу, боец?

Внутри меня всё перевернулось, горячка боя ушла, словно её и не было. В памяти всплыли слова Маурисио, когда он снимал с моей головы монгкон — традиционную для тайских боксёров повязку-талисман. Развернувшись, я увидел на редкость уродливого человека, опирающегося на посох. Его холодные глаза внимательно смотрели на меня, подмечая любую мою реакцию.

— Все ветры хранят меня. И пусть он обратит на меня свой взор, даруя мне свою силу и ловкость. Пока не будут повержены демоны. — Слова сами собой лились из моего рта, а опирающийся на посох человек едва слышно ответил мне: — Ради славы его. Пока не будут повержены демоны.

Только сейчас я понял, что на его груди был мон с раскрытой книгой…

За эти два месяца в академии я вымотался гораздо сильнее, чем думал. Самым сложным для меня оказалось моё вынужденное одиночество. Вдобавок, наставники выдали каждому из нас свою «индивидуальную образовательную траекторию», как это называется в определённых кругах моего родного мира. Судя по всему, аналитики дали свои рекомендации по нашим тренировкам, опираясь на прошлый опыт. И признаюсь, это было очень жёстко.

По распорядку у нас было всего четыре часа сна, за которые мы должны были успеть восстановить свои силы. Не знаю, как бы я с этим справлялся, если бы не мой самый первый дар крови — второе сердце. У нас просто не было свободного времени, и тем ценнее было то, что сейчас я сидел в удобном кресле в кабинете старшего библиотекаря и пил чай, ожидая пока он разберётся со своими неотложными делами.

Кабинет поражал своими гигантскими размерами. Вдоль каждой стены располагались огромные книжные шкафы до самого верха, где за стеклом хранилось множество старинных фолиантов. Судя по корешкам, почти все они были написаны на древнем языке, которым я неплохо владел, и, будь у меня больше времени, я бы обязательно заглянул в пару томов по алхимии, за которые зацепился мой взгляд.

Здесь я чувствовал себя очень уютно, в отличие от академии, где ученику полагалась всего-навсего небольшая комната-келья, вмещавшая лишь кровать, небольшой шкаф для личных вещей и маленький стол со стулом.