Книга Танцор Ветра. Том 3, страница 29 – Константин Зайцев

Она неспешно подняла лук. Движение было отточенным, почти ритуальным. Она выбрала одну стрелу — с длинным, вороньим оперением, черным как сама ночь. Кончик стрелы коснулся факела, закрепленного на корме нашей лодки. Черное перо на миг вспыхнуло багрянцем, а затем язычок живого огня жадно обнял наконечник, заливая его трепещущим золотом. Она натянула тетиву. Миг абсолютной тишины, где слышалось лишь шипение огня и наше прерывистое дыхание.

Выстрел.

Стрела-феникс описала в темноте короткую, роковую дугу. Она вонзилась не в дерево, а в самую сердцевину масляной лужи у основания кучи тряпья.

Сначала — лишь яркая точка в черноте. Потом — яростный вздох пламени, золотисто-багровый, рвущийся ввысь. Огонь лизнул промасленное тряпье, и мгновение спустя весь нос баржи превратился в пылающий факел. Огненные языки, похожие на танцующих демонов, рванули по лужам масла, пожирая щепу, циновки, впитываясь в потемневшее дерево. Хлопья черного пепла, как горестные мотыльки, взмыли в ночное небо. Треск и гул пожираемого корабля разорвали тишину канала, отражаясь эхом от каменных берегов. Баржа горела. Горела жарко, ярко, неистово, превращаясь в погребальный костер для лорда Ляна, его кошмаров и всех следов нашей кровавой вылазки. Клубы едкого, черного дыма заволакивали звезды, словно сама ночь оплакивала это чистилище.

Следом полетела вторая стрела, затем третья, и, наконец, в палубу вонзилась последняя стрела. Четыре выстрела — как дань смерти. Да, мы не могли достойно похоронить мертвецов, что контролировал Лян, но даже такой простой ритуал лучше, чем покоиться без посмертия.

Баржа была теперь гигантским погребальным костром. Огонь, ярко-оранжевый, с черными языками дыма, уже вырывался через палубу, пожирая рваные паруса, превращая надстройки в пылающие скелеты. Искры взлетали в свинцовое небо, как души проклятых, наконец-то отпущенные. Грохот рушащихся конструкций сливался с ревом пламени, отражаясь от каменных стен канала. Жар доносился даже сюда, смешиваясь с ледяной сыростью воды.

Я смотрел на отражение этого адского пламени в глазах Ксу. В них не было ни злорадства, ни облегчения. Только глубокая, ледяная решимость и усталость, доходящая до самых костей. Багровые блики прыгали на ее бледном, осунувшемся лице, подчеркивая тени под глазами. Огонь пожирал прошлое, но его жар не согревал нас.

Лодка скользила по черной ленте канала, увозя нас прочь от пылающего острова скорби. Стены ветхих лачуг, теснящихся по берегам, казались безликими тенями в колеблющемся свете нашего факела и далекого пожара. Вода была черной и густой, как чернила, лишь кое-где на ее поверхности дрожали огненные змейки — отражения костра. Воздух стал холоднее, пробирая до костей сквозь пропитанные потом и кровью одежды. Тишина, нарушаемая лишь мерным шлепком весел Ликуя да прерывистым дыханием Шифу, висела тяжелым покрывалом. Усталость была осязаемой, густой, как туман, поднимающийся с воды на рассвете. Она окутывала нас, замедляла мысли, делая движения вязкими. Даже боль притупилась, уступив место пустоте и леденящему холоду, идущему изнутри.

Этот безжалостный холод разбивался о волны тепла, которое дарила мне Сюэжун. Ее голова удобно устроилась на моем плече. Плевать на все, что будет дальше, но сейчас мы сделали главное: спасли ее жизнь, и теперь ее судьба вновь будет зависеть только от нее.