Книга Город мертвого бога, страница 231 – Алекс Феби

В помещении оставались запахи пятидесяти мужчин и по меньшей мере стольких же женщин. Перед внутренним взором Анаксимандра ясно вырисовывалась вся их стая: одни – больные и смиренные, другие – здоровые и сердитые, кто-то помешался в уме, кто-то ждет ребенка, кто-то трудится не покладая рук, кто-то скоро умрет, одних соединяют отношения, другие одиноки – и все это говорили ему их запахи.

В комнате присутствовали ароматы цвета их волос: сахарный – рыжеволосого мужчины, уксусный – тощей блондинки, восковой – жгучего брюнета. Чувствовались и пряные оттенки запахов их кожи. Гниловатый, говоривший о плохой печени, резкий, напоминавший о физических упражнениях; запах натруженных мышц, который можно было более или менее назвать соленым. Анаксимандр мог сказать, где эти люди побывали, насколько регулярно они посещают распивочную, живут ли они поблизости или забрели сюда из дальних кварталов города. Большинство передвигалось по одним и тем же улицам, день за днем копошась в Живой Грязи; у некоторых были причины посещать Торговый конец – такие приносили с собой дым горящего в каминах угля. Очень немногие хранили запахи других мест, помимо Мордью. Каждый из этих людей взаимодействовал с помещением по-своему: одни прислонялись бедрами к краю стола, другие протирали ботинками лысые пятна на ковре; одни заглядывали за картину на стене, чтобы посмотреть, что там, другие прижимались носами к оконному стеклу.

Учитывая обширность информации, имеющейся в собачьем распоряжении, а также соседство этой информации с точностью наблюдений и связь этих вещей с познанием, как и сходство между таким познанием с утонченностью чувств, – чем можно объяснить мнение людей о собаках как о существах «вульгарных», помимо невежества со стороны людей?

Более того, можно было сказать, что, помимо присутствовавших, комнату наполняла труппа актеров, чья пьеса давно закончилась, а занавес опустился (имея в виду тех мужчин и женщин, что когда-либо побывали в этой распивочной, но давно ее покинули), и тем не менее Анаксимандр обладал настолько живой памятью, что все, что они собой представляли, и все, что они делали в своей пьесе, было словно выжжено в его мозгу. Жизни этих людей накладывались на жизни тех, кто находился здесь сейчас, сосуществуя в одном и том же месте; каждый производил собственные действия в собственном времени, создавая собственный запах, и чтобы ощутить все эти запахи, ему хватило одного вдоха.

Все эти вещи он уловил за одно мгновение, словно перед ним положили сотню листов кальки, каждый с собственным изображением, один поверх другого, так что он мог рыться в них, листать их, отмечая, какое изображение темнее, а какое светлее; и все это в целом отражало мотивы и поступки людей, как находящихся здесь, так и давно ушедших; все рассказывало о мире, как он есть, и о том, как лично он, Анаксимандр, должен в этом мире действовать.

А люди не имеют понятия ни о чем подобном лишь потому, что не хотят использовать собственное обоняние! Ну и кто здесь «вульгарный»?

— Ну? – обратилась к нему хозяйка распивочной. – И чем же ты предлагаешь выплатить свой долг?

Она была больна: в ее черепе разрасталась злокачественная опухоль, которая давила на железу, выделявшую соки со сладким мускусным ароматом. Близость можжевеловых ягод, на которых женщина настаивала свой джин, скрывала этот аромат – по крайней мере, скрывала для брезгливого человеческого носа; для собачьего этот запах был яснее ясного. Анаксимандр предпочел держать эту информацию при себе, поскольку в сплетении запахов этой комнаты было что-то, напоминавшее о Натане Тривзе: его матери, его отце и их знакомых, а вместе с ними о людях, живущих насилием (последних можно было узнать по засохшей крови под ногтями, порошок которой они оставляли на поверхности мебели, прикасаясь к ней, на бокалах, из которых пили).