Книга Коммунальная квартира, страница 8 – Алевтина Варава

Чтобы спрятать.

Знал Гришка и то, что на дворе январь, и что это — последний январь Российской Империи. Где-то далеко, за шестьсот километров отсюда, очень скоро всё весьма сильно переменится.

Князь откуда-то знал об этом тоже, хотя был здешний, а не как Гришка — временный гость. И принял меры.

Ещё знал Гришка, что маленький барчук лет пяти, сын того самого князя, — это его, Гришкин, отец Семён, хотя говорили Григорию Бубликову всегда, что семейство их — потомственные рабочие, и что именно потому дали им когда-то их комнату. Но маленький мальчик в камзоле, несомненно, был его отцом Семёном. Именно отцом. Не дедом и не прадедом. Хотя на дворе стоял 1917 год.

Телеги прибывали ещё почти что целые сутки.

Гришка бросил помогать и только сидел разинув рот с того момента, как в квартиру начали переправлять конюшни. Жеребцы и кобылы без особого энтузиазма поднимались по лестничным пролётам, некоторые с трудом пролезали в дверь квартиры. Ни одного коня внутри Гришка не встретил. Вещей в коридоре и комнатах тоже оказалось не то чтобы много.

И люди куда-то девались. Входили и пропадали. Не все, но почти все.

Князя Гришка так и не увидел. Ни в первый день, ни в последующие триста шестьдесят четыре, уместившиеся в эту первую ночь.

Внешние комнаты обставили скромно. До марта им пытались придать некоторый лоск, а потом — наоборот, максимальную непрезентабельность.

В конце октября в квартире разместились люди с оружием. Пришли сами, ни у кого не спросив. Ушли тоже сами, чуть раньше первого же рассвета.

Некоторые — седыми.

Гришкины волосы за этот год тоже поменяли цвет, но не побелели, а посветлели. Ещё не до блондинистых, но довольно ощутимо.

Он не совсем проживал то время. Скорее присутствовал. Мог участвовать в происходящем, но не мог его перекроить. Он пробовал. Не получалось.

Князь так и не появился.

А отец Гришкин был тем ещё сорванцом. Но с манерами. Странными и очень ему несвойственными. Надо было признать, что за жизнь он поменялся в лучшую сторону…

Во вторую ночь был 1931 год.

Княгиня в ту пору жила в самой большой комнате, где Гришка помнил всегда Инну Михайловну и дядю Васю. Княгиню часто уплотняли, и в результате она оказалась в одной комнате: а в перспективе их с пятилетним Сёмой могли переправить в помещение поменьше, угловое. Их ведь было только двое.

Прекращать быть пятилетним Сёма упорно отказывался. Идея идти в школу с детьми пролетариата в молодости вселяла в него ужас. Уже трижды Сёму проверяли, в последний раз заявилась целая комиссия: но княгиня безропотно предъявляла Сёму, и даже вооружённые стопкой справок с печатями визитёры были вынуждены признать: мальчик малолетний, в первый класс ему идти рано, и, очевидно, в бумагах опять ошибка. Кажется, после последней проверки кто-то даже попал под чистку из-за систематического бардака: ну виданное ли дело, пятилетний мальчик, до стола макушкой не достающий, уже значился уклоняющимся от армии неучем!

Княгиня исправно ходила на службу и даже скрепя сердце освоила сложную премудрость работы телефонисткой. Со времён революции она значилась вдовицей, потому что князь пропал без следа. Но самым загадочным образом по бумагам княгиня проходила вдовой башмачных дел мастера.