Книга Саранча, страница 61 – Борис Конофальский

Ну, ничего, у него в разгрузке ещё двести, не зря он разгрузку не трогал. Ещё граната, последняя, пистолет с двумя обоймами и шесть гранат для подствольника. Плохо, что заряжать их долго. Поэтому, он ими и не пользовался. Кое-что у него ещё есть. Но расстрелять коробку патронов!

Не помнил он, чтобы вот так, за одно утро он коробку патронов расстреливал. И полкоробки не было ни разу. Было как-то, патронов сто он расстрелял. Один раз такое случилось. По «крабам», по дронам, так казаки называли ползучие мины. А чтобы вот так, как сегодня… Нет, никогда.

А пулемётчик перенёс огонь вниз по склону, на подступах стал бить сколопендр. А тут ты уж сам давай, Аким. Справляйся.

Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Выстрел — патрон перекосило.

Он начинает раскачивать затвор, торопится, сам смотрит вниз, и видит всего двух сколопендр. Да и те не близко ещё, он успеет выхватить пистолет, если дробовик так и не сможет выстрелить.

А патрон сел намертво. Затвор не сдвинуть с места, а сколопендры уже как раз на хорошей для пистолета дистанции. Аким уже выдёргивает пистолет из кобуры и тут этих двух гадин перемешивают с песком и грязью тяжёлые пулемётные пули.

И пулемёт замолкает. Стало тихо. Аким поворачивается, надеясь, что с Сашкой всё нормально, и с пулемётом всё нормально. Он изо всех сил дёргает затвор, и наконец, буквально выдавливает из него помятый патрон, который никогда не влезет в ствол, бросает его себе под ноги.

Каштенков сидит в кресле стрелка, по-барски развалившись, руки с гашетки убрал. Спокоен на вид. Достаёт сигареты из кармана.

Саблин холодеет — лента кончилась. Всё.

— Саня, что, лента кончилась? — спрашивает он, загоняя последние патроны из коробки в пенал дробовика.

— Червяки, — устало отвечает пулеметчик.

— Чего? — не понял Аким.

— Червяки кончились, — отвечает Каштенков.

Саблин оглядывается, смотрит, смотрит: поблизости действительно нет ни одной целой сколопендры. Но он ещё не верит в это и спрашивает:

— Совсем, что ли?

— Да не совсем, там внизу бегают ещё малость, — говорит пулеметчик, открывая забрало и закуривая. — Но это уже не то, что было. Мелочи.

Саблин смотрит опять вниз по склону, и не видит этих отвратных существ. Ни одной шевелящейся сколопендры. Он тоже открывает забрало и видит, как капли дождя падают на серый ствол его дробовика и уже не исчезают мгновенно, а медленно тают на глазах. Ствол почти остыл. Он встряхнул своё оружие. Затвор на пенале болтается так, что смотреть противно. Ружьишко придётся нести оружейнику, а тот его спишет, наверное. Хороший был дробовик, Аким много с ним прошёл. Поработал на славу. Он его перед Аэропортом ещё получил. Давно это было.

Урядник Саблин, давя ботинком стреляные гильзы вылезает из своего окопа, тяжело вылезает, берёт щит, который был ему бруствером и прикрывал его всё это время, а со щита сыпется труха, весь карбон по левому краю сгорел, отслоился, его как огнём жгли, пеноалюмий от прикосновений ссыпается трухой. Как сухой песок. Даже карбидотитановая сетка и та рассыпается, стоит только её коснуться. Аким только из уважения к своему оружию не выкидывает его тут же, так и идёт вверх с этим щитом к пулемёту. Забрало открыто и он случайно, краем глаза, на панораме замечает цифры и сильно удивляется. У него больше чем на шестьдесят процентов разрядился аккумулятор. А заряда аккумулятора должно хватать в нормальном режиме на пятьдесят часов. Вот почему он так устал, да он очень устал.