Книга Саранча, страница 19 – Борис Конофальский

Пошёл домой, всё ещё удивляясь такому чуду. И увидал, как в одной из луж расходятся круги. Что-то гад какой-то в воде бьётся. Он не обратил внимания, мало ли гадов вокруг болота.

Шёл дальше, луже перепрыгивая, всё думал, зачем его в канцелярию зовут. А тут в другой луже, в колее дороги, в воде опять копошиться кто-то. Глянул он туда мельком и остановился.

Узнал гада. В воде тонула здоровенная, с палец взрослого мужчины, саранча.

— А ты здесь откуда? — Аким так и стоял рядом с лужей.

Недобрый был это знак. Степнякам, степным казакам, саранча — добыча. А болотным… Даже непонятно что. Налетит, так всё пожрёт: и горох, и кукурузу. Даже кожура тыквы ей не помеха, и тыкву сожрёт. Если, конечно, инсектицидом всё не залить. Зато для свиней и кур это нескончаемое пиршество. Да и людям еда. Многим семьям. Жарят её и запекают в муке. Но прежде, чем радоваться, нужно все свои поля залить едкой дрянью. А потом дохлая саранча становится ещё и удобрением.

Аким, наконец, двинулся к дому, и чем дальше шёл, тем больше видел в лужах плавающих насекомых. Кое-какие были ещё живы, но большинство торчали из воды по краям луж своими длинными лапами. Некоторые были просто огромны. В полтора пальца. И они были повсюду.

Саблин вошёл во двор, там с метёлкой в руках нашёл свою старшую дочку. Она сметала саранчу, кучка была такая, что на большой совок хватило бы. Антонина увидала отца, кинула метлу, побежала к отцу, закричала:

— Мама, папа пришёл!

Ох и звонкая она, самая голосистая в семье. Кинулась к отцу, повисла на нём. Обнимается. Взрослая уже, красивая, в мать. И руки крепкие, как у матери. Обнимет, так обнимет.

Жена как всегда руки в боки, уже на пороге, уже готова орать, глаза круглые.

— Выписали, — опередил её Саблин.

Она рот открыла, а он опять опережает:

— Попросился, и выписали.

Ей и сказать нечего, жена понимает, что тут какой-то подвох, и говорит:

— Тебе лежать надо.

— Да нормально у меня всё, бок вообще не болит.

— А рука? — Настя что-то подозревает.

— Вон, — он показывает ей руку в перчатке, шевелит пальцами, — как новая.

Она пропускает его в дом и всё ещё что-то думает. Помогает ему снять КХЗ, забирает одежду, а он делает вид, что резкие движения не вызывают у него боли в боку.

Жена предлагает ему есть, а он врёт, что поел в больнице. Не хочется ему есть. Он садится пить чай. А сам думает, как бы сказать жене, что ему нужно в полк, что для этого он и ушёл из больницы.

Она что-то говорит ему про сына старшего, про то, что и дочь старшая у него умница, про дом, про свиней, что говорят бабы в магазине, и про саранчу. Говорит, торопится, словно боится, что он уйдёт. Не дослушает. Настя рада, что сидит муж сейчас с ней и никуда не собирается, ни в болото, ни в поле, ни на кордоны. Она и вертится вокруг него, чашку ставит перед ним, прижмётся бедром. Он сигарету возьмёт, так она огонь поднесёт. По голове, как маленького, гладит. Дети на кухню к отцу хотели, так она их выгнала, сама ещё с мужем не наговорилась. Она болтает без умолку, рада, а как на секунду замолчала, он и говорит:

— Китель-то чистый у меня?

Она замолчала, как обрезало. Лицо только что светилось радостью, в миг серое стало. Замерла и стоит, молчит.

Саблин вздохнул и сказал:

— Из полка звонили, просили быть.