Книга Глубокий рейд, страница 93 – Борис Конофальский

Кажется, Саблин ему сразу не приглянулся, и дед попросил с него денег почти в полтора раза больше, чем Аким отдал бы за топливо в той же Ягельной.

— Нескромно просишь, — заметил ему Аким, но так — беззлобно.

— Не нравится, — зло запыхтел дед, — езжай на юг, там, в станицах, у дружков своих казаков купишь себе дешевле.

— Казак, — шептал Акиму парень, — ты лучше заплати, больше у нас тут никто маслом не торгует.

Аким подумал пару секунд и его послушал, выложил требуемые деньги. А когда босоногий взял канистры и они вышли на улицу, Саблин у него и спросил:

— А чего это дед — казаков, что ли, не жалует?

— Не жалует, эт точно… Он же из ульминских татар, что из Когалыма; он говорил, что в молодости был богат, и его род был богат, а вы у них отбили угодья саранчёвые. А ещё сынка у него убили недавно. В прошлом годе, как раз в осенние дожди.

— Что-то ты, братец, брешешь, — отвечает ему Саблин. — Как могли болотные казаки отбить у когалымских татар барханы с саранчой. Где болота и где Когалым?

— Ну, может, не вы, может, это степные у него отбили угодья, — тут же находит, что сказать, парень, — видно, для него, что вы, что степные — всё одно. Да и было то лет сто назад, кто же теперь, кроме него, про то вспомнит?

Они вернулись к лодке, Саблин в неё спустился и, принимая канистры от босоногого, спросил:

— А кто же сына у него убил?

— А вот это точно ваши, болотные, — заверил его парень. — Тут в прошлом годе большой рейд наши устроили, за раз пять контролеров на Камне разобрали, ну и, когда уходили, стали через Обь переправляться как раз напротив станицы Обнинской… А за ними шли переделанные… Много их шло…

— То в сентябре было? — вспомнил Аким. Событие было громким. Тогда по всем болотным станицам прошёл слух, что большой отряд переделанных напал на станицу Обнинскую. Атаман Болотной даже начал было собирать охотников братам в помощь, но всё улеглось.

— Точно, в сентябре, — подтверждает босоногий. — Тогда из Салехарда к обнинским пришли военные, только тогда все переделанные отошли. А обнинские казаки с тех пор воспрещают мимо их станицы нашим ходить. А кто идёт вдоль их берега, тех беспощадно топят. Вот и Джамбулатку его так потопили, вот он и злобствует на казаков.

— Ясно, — говорит Аким и ждёт, а паренёк не уходит. — Ты никак денег хочешь?

— Да уж за труды… — говорит босоногий и протягивает руку.

— И сколько же тебе дать за труды? — Саблин лезет в внутренний карман пыльника.

— Да хоть пятачок!

— Хоть? — прапорщик замер от такого пожелания. — Это что же… Пять копеек за пятнадцать минут? Это двадцать копеек за час? — он, командир взвода, даже в зоне боевого соприкосновения с противником такого жалования не получал. — А не жирно?

— Эх, казаки, болотные, — качает босоногий головой с сожалением, но протянутую руку не убирает. — Прижимистый вы народ. Ну, дай хоть три копейки, не зря же я старался.

— Двух хватит, — говорит Аким и ссыпает из своей бронированной перчатки в маленькую грязную ладонь босоногого две небольшие железные монетки.

А солнце уже было в зените, пекло яростно; хорошо, что броня и кольчуга закрывали его от пекла. Он добавил себе хладогена в кольчугу и с удовольствием полез в мотор. Снял крышку, проверил масло, открыл карбюратор, потом снял крышку с блока зажигания, посмотрел свечи, на стартере протёр контакты, залил бак до краёв.