Книга Глубокий рейд. Новые, страница 67 – Борис Конофальский

— Чинхош? Чинхош по прозвищу Глаз? — Пивоварова смотрит на прапорщика с явным осуждением: ну как же так можно? Неужели нельзя было точно всё запомнить? Это же не шутки, это важно!

— У него искусственный глаз и рука, — вспоминает прапорщик.

— Так, — она запоминает, — у него бионические протезы глаза и руки. Какой руки?

Саблин опять не знает, не спросил он про то у Панова. Аким лишь качает головой: не знаю, и добавляет:

— Он известный на юго-западе бандит. Торговец людьми. Он в Хулимсунте обитает. Или где-то там. В тех краях.

— В Хулимсунте, — повторила Пивоварова, запоминая слово, и сразу стала прощаться с Саблиным и выпроваживать его из кабинета. — До свидания, Аким.

Куда-то спешила энергичная женщина. Сидела-сидела, донимала его вопросами, и вдруг стала спешить.

«А неплохо было бы, если бы они без меня всё с Глазом устроили».

Не хотелось ему заниматься такими делами. Не нравились они ему. И, размышляя о том, вернулся Аким домой, а там его ждали два казака. Настя умная, уже накормила их, поила теперь чаем, а те были рады, что Аким наконец явился.

— Здравы будьте, господа казаки, — Аким вошёл в комнату и стал пожимать им руки.

— Здравия желаем, господин прапорщик, — отвечали ему казаки. И представились: Андрей и Николай. Оба немолодые уже, старше Саблина, видно, и призывов у них побольше, сразу понятно, что люди опытные. Оба степенные, одинаково стриженые, оба с усами.

— Давайте без званий, — отмахнулся Аким и сел за стол. — Мы не в части, не на плацу. Поели уже?

— Поели, попили, спасибо твоей Настасье, — отвечал Андрей, видимо, старший из них. — Доброе хозяйство у неё, добрый дом. Сразу видно, хозяйка справная.

Настя цветёт, ставит перед мужем тарелку с кашей, хорошо приправленной шкварками, кладёт вилку, сразу наливает чай. А он пока спрашивает:

— А вы как, господа казаки, по делу ко мне или ехали мимо и просто в гости заскочили?

— По делу, по делу, — сразу отвечает Андрей и лезет к себе под гимнастёрку. Достаёт клочок бумаги. — Мы едем в часть, на сборы, в Преображенскую, — он теперь смотрит на Настасью. И женщина этот взгляд понимает, ставит на стол доску с двумя видами нарезанного хлеба и уходит. И лишь тогда гость продолжает: — Товарищ наш, Мирон Карасёв, просил к тебе, Аким, заехать, — казак протягивает клочок бумаги прапорщику, понижает голос и теперь говорит многозначительно. — Звонить он постеснялся.

«Так и знал, что это от Мирона!».

Аким берёт бумажку и разворачивает её; сразу видно, что на бумаге писать радист не самый большой умелец. Буковки маленькие, и у каждой свой наклон.

«Аким, так ты сказал ничего не говорить никому, а ко мне тут приехали люди и стали спрашивать, куда я с тобой ездил. А люди сам понимаешь какие, от них не отмахнёшься. И вот я им всё, как было, и сказал. Уж больно они дотошные. Пишу тебе, чтобы ты знал. Они всё больше про тебя и про груз, что мы везли, интересовались. Я сказал, что про ящики ничего не знаю, а в баке видал голову человеческую. Рассказал, как были мы на Талой. Но многого не сказал. Сказал, что точных координат не знаю. А они интересовались, как мы выходили с твоими знакомцами на связь. Ну, я и сказал, что по открытому каналу напрямую, прямой связью, но что у тебя был какой-то код. Они спрашивали, что за код, помню ли его. А я, убей Бог, не помню. Но они мне вроде не поверили. Спрашивали код доступа к твоей рации, а я сказал: рация у тебя без защиты. Включай и работай. Опять не верили. Один в чине есаула так и наседал всё время. В общем, вот так, Аким».