Онлайн книга «Забракованные»
|
Амелия снова с сомнением покосилась на брошенную в таз ткань. Учитывая то, что сегодня в саду она умудрилась вырастить крошечный корешок до уже полноценного кустика высотой ей до середины икры, то, кажется, дело таки было не в колене. — Мэл? — Он что-то прочел в выражении ее лица. Амелия замотала головой — не сейчас. Она пыталась понять, будто ответ всегда был на поверхности, но ей никак не удавалось его постичь. Ненависть убивает, а любовь лечит. И ее дар с растениями начал пробуждаться как раз в тот момент, когда она начала что-то чувствовать к Монтегрейну. И вчера — столько эмоций… Любовь лечит… Амелия решительно подошла к дивану и опустилась возле него на колени. — Мэл? Она снова качнула головой и положила ладони на еще измазанное кровью колено со следами старого ожога. Коснулась, задержала руки, потом приподняла — совсем чуть-чуть, не касаясь, но чувствуя тепло чужой кожи. Прикрыла глаза. Мэл не знала, как правильно, но видела, как это делала бабушка. Правда, у той на это уходили считанные мгновения: прикоснулась — и готово. Так быстро Амелия не умела и не пыталась. Попыталась другое — почувствовать. А еще этот разговор про ментальные блоки. Что, если все дело не в ее слабом даре, а в блоках, которые она сама каким-то образом поставила себе в голове? Любовь лечит… Чуть отодвигая ладони и снова приближая их, все ещё не открывая глаз, Мэл представила себя запертой в тесной комнате, так, как это описывал Монтегрейн, — стеклянные стены, через них все видно, но сквозь них не пройти. Примерно о том же она думала, поддавшись инстинктам, когда пыталась усмирить разбушевавшуюся ауру Рэймера во время приступа, только отчего-то представила свою любовь морем, а эти стены — толщей льда. Но что, если стены всегда были именно стенами? «Я люблю тебя». Ее распирало от этой любви. Сказать о ней вслух казалось немыслимым, но мысленно-то можно — себе. Она перестала сдерживать это чувство, наоборот, выпустила его, наслаждаясь им, пропитываясь до кончиков пальцев, в которых потеплело. «Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был здоров». Сперва запылали ладони, будто она с мороза опустила их в очень теплую воду: горячо, но не обжигающе — согревающе приятно. А потом тепло потекло дальше, сосредоточившись в подушечках пальцев. Ими Амелия и коснулась поврежденной кожи. И увидела зеленые искры на внутренней поверхности своих век… Рэймер вздрогнул. — Мэ-э-эл, — прошипел, судя по звуку, сквозь крепко сжатые зубы. Ей хотелось сказать: «Терпи, я знаю, что делаю». Но вся штука была как раз в том, что она не знала — пыталась объединить полученную урывками информацию с собственными ощущениями и чувствами. Но отчего-то была уверена, что именно сейчас прерываться нельзя — даже если ему больно, а ей уже нестерпимо горячо. Амелия не знала, сколько это продлилось, субъективно — очень долго. Она окончательно выбилась из сил. А потом на ее плечи легли чужие теплые ладони. — Мэл, уже все, — мягко произнес знакомый голос над ухом. И она резко распахнула глаза и отняла руки — на колене, которого она только что касалась, не осталось ни единого следа старой раны. С искусанных губ сорвался нервный смешок. — Помнишь, — собственный голос напоминал воронье карканье, — я говорила тебе не перетруждать ногу и пока использовать трость?.. Теперь ты можешь ее выбросить. |