Книга Птицеферма, страница 43 – Татьяна Солодкова

Вздрагиваю от скрипа двери. Оборачиваюсь: Олуша. Стоит, опустив голову и снова завесившись своими длинными иссиня-черными волосами, как шторой. Смотрит в пол.

— Можно? – пищит скромной мышкой.

Внутри снова просыпается волна жалости, но нет, я не забыла, что еще вчера эта девчонка была готова отправить меня на виселицу только потому, что испугалась за себя.

Дергаю плечом.

— Заходи. Можешь помочь, если хочешь, – киваю на уже невысокую стопку немытой посуды.

Но Олуша пришла за чем угодно, только не помогать.

— Посижу тут, – вскарабкивается на высокий табурет, сидя на котором даже не достает ступнями до пола. Держится пальцами за края сиденья, болтает ногами в воздухе – точно подросток на заборе. Смотрит по-прежнему в пол.

— Сиди, – разрешаю.

Не скажу, что после вчерашнего общество девушки мне приятно, но не гнать же ее? Кухня – место общего пользования. Приди она в мою комнату – пожалуй, я выставила бы ее вон.

Тем не менее в помещении чувствуется напряжение. Стопка посуды убывает, а Олуша не собирается ни уходить, ни говорить, зачем пришла.

Ладно, ее дело.

Заканчиваю с посудой, вытираю руки жестким полотенцем. Спину ломит – сегодня я слишком много времени провела в вертикальном положении. Но я уже встала и показалась на глаза – больше поблажек мне не будет. А завтра ждет огород – пора вливаться в привычный ритм.

Так как Олуша по-прежнему молчит, развешиваю полотенце на веревке, протянутой над печью, самодельная труба которой уходит в вырезанный в крыше проем, отряхиваю ладонь о ладонь и поворачиваюсь, чтобы уйти. Хочется Олуше посидеть – пусть сидит. А мне, с моей спиной, пожалуй, лучше прилечь.

Но выйти не успеваю.

— Я тут от Момота прячусь, – догоняет меня тихий голос девушки.

Останавливаюсь.

— Думаешь, здесь он тебя не найдет?

— Он знает, что я на кухне. Я сказала ему, что Сова велела помочь тебе.

У нее обе руки синие. И скула, кажется, припухшая. Черт.

Не могу, не могу не замечать и делать вид, что все так, как и должно быть. Так – быть не должно.

Наверное, я меняюсь в лице, потому что Олуша вдруг спрыгивает с табурета и бросается мне в ноги, обнимает колени. Ошарашенно отступаю, беру девушку за плечи и пытаюсь поднять, но та вцепляется крепче и отчаянно мотает головой.

— Гагара, Гагара, пожалуйста, – шепчет, задыхаясь, – ты такая смелая. Ты даже Филину перечишь. Спаси меня, убей Момота. Я боюсь, что Кулик сам решится. А если Глава узнает, то он его повесит. А ты… А тебя все равно… Тебе уже все равно. Филин тебя не любит, он найдет повод… А так ты мне поможешь. Очень поможешь… – Все это быстро, почти скороговоркой.

Каменею. Стою и не двигаюсь, позволяя ей омывать слезами мои колени.

То, что я сказала вчера в бреду… Да, у меня зубы сводит от того, как устроена жизнь на Птицеферме, и из-за невозможности ничего изменить. Если бы Олуша решилась, я бы прикрыла ее, сделала то, что отказалась сделать она для меня (хотя в ее случае это не было бы ложью). Я солгала бы и обеспечила ей алиби, рискнула бы. Но сделать все моими руками, чтобы потом…

— А потом ты пойдешь к Филину и сдашь меня, – произношу холодно. Это даже не вопрос, теперь я точно знаю, что так и будет: сдаст не задумываясь, чтобы обезопасить себя.

— Не сдам, не сдам, – плачет Олуша. – Только если он спросит, я не смогу соврать. Но только если спросит…