Книга Птицеферма, страница 188 – Татьяна Солодкова

— Ничего-ничего, – шепчет успокоительно, поглаживая тонкие бледные пальцы. – Ты нам еще нарожаешь.

Веки Олуши подрагивают, но так и не поднимаются. В сознании ли она?

Подхожу к Сове.

— Кровотечение? – спрашиваю, хотя и сама все вижу.

Женщина устало поднимает на меня глаза.

— Литра три. – Протягивает руку и задирает одеяло снизу. Вздрагиваю: под ним – целое море крови. – Не могу остановить. Инструментов нет. Медикаментов нет. Ни черта нет! – всхлипывает и закрывает мученически искривленные губы перемазанной в крови ладонью. – Не нарожает она уже никого и никому.

— Не бреши! – возмущенно взвивается Чайка. – Оклемается и нарожает. Еще как. Правда, милая? – продолжает гладить ни на что не реагирующую Олушу, как домашнего питомца.

— Тебя звала, – игнорируя выпад Чайки, обращается ко мне Сова. – Сказала, извиниться хочет.

Качаю головой.

— Зачем мне ее извинения?

— Когда умирающий хочет извиниться, надо прощать, – отрезает пожилая женщина и встает. – Садись, – указывает мне на освободившийся табурет. – Попробуй поговорить, может, услышит. Чайка, а ну-ка пошла вон!

Та вскидывает голову, вцепляясь в безвольную руку Олуши мертвой хваткой.

— Чего это я пошла?

Сова морщится, возводит глаза к потолку, будто просит Господа дать ей сил.

— Я тебе в пятый раз говорю: не родит тебе Олуша детей. Никому не родит. Можешь остановить кровь? Нет. Можешь сделать переливание? Нет. И я не могу. Пошла вон, кому сказано!

— Не роди-и-ит, – задумчиво тянет Чайка. Еще пару секунд гипнотизирует Олушу взглядом, после чего отдергивает руки, будто испачкалась. Кисть Олуши падает на простыню.

— Пошла вон, – повторяет Сова.

— Сама иди, старая! – огрызается Чайка.

Гордой походкой, впечатывая каблуки в пол, выходит из комнаты.

— Попробуй поговорить, – повторяет мне Сова и тоже скрывается за дверью, оставляя меня наедине с умирающей.

Сказать, что я растеряна, – ничего не сказать. Я ожидала чего угодно: побега Филина, бунта его сторонников, кровавой резни, наконец. Но точно не того, что мне придется стоять у кровати истекающей кровью Олуши.

Откашливаюсь, не зная, как себя вести.

— Олуша, ты меня слышишь?

Веки на бледном лице вздрагивают.

— Олуша, это я. Ты звала меня? Олуша… – Колеблюсь, но потом все же касаюсь холодной щеки.

Действует. Огромные черные глаза распахиваются и словно с усилием фокусируются на мне.

— Гагара, – выдыхает Олуша, – ты пришла.

— Пришла, – киваю. Но помочь не могу. На этот раз совершенно точно не могу.

— Я хотела тебе сказать… – начинает девушка, но горло перехватывает. – Воды…

Беру стакан со стола и подношу к бледным губам, помогаю приподнять голову. Олуша делает два жадных глотка.

— Я хотела сказать тебе, – заговаривает снова, когда я отхожу, а она опять ложится на подушку, – что это все ты.

— Ч-что? – Мне кажется, я ослышалась.

— Это все ты виновата, – абсолютно четко произносит умирающая. – Все из-за тебя. Ты – виновата. Во всем. Гори… в аду…

После чего большие, кажущиеся мне когда-то наивными глаза закрываются. Грудь больше не поднимается.

Оседаю обратно на табурет и так сижу, смотря на мертвую, пока не возвращается Сова.

— Все? – спрашивает та, входя и притворив за собой дверь. В голосе – ни тени удивления.

— Все, – подтверждаю, по-прежнему смотря прямо перед собой. В голове звенящая пустота, время от времени прерываемая последними словами умирающей.