Книга Синий туман, страница 10 – Татьяна Солодкова

— Книги, видео? — не слишком вежливо прерываю своего «экскурсовода». Так ведь и с ума сойти недолго, если сидеть в четырех стенах, где единственное твое развлечение — сходить в туалет напротив «окна».

— Музыка, — важно отвечает Маккинзи.

— Да-а? — тут же заинтересовываюсь. В коридоре тихо, только шаги моего эскорта гулким эхом отражаются от стен. — А можно послушать? — Улыбаюсь одной из самых своих невинных улыбок.

Ну а что? Надо же знать, что заставляют слушать заключенных. Классика, наверное, что-нибудь общепризнанное: Вивальди, Бетховен, Моцарт. Моцарт, говорят, вообще благотворно действует на психику, его даже душевнобольным включают.

Шеф участка бессильно вздыхает и дает короткую команду в коммуникатор на запястье. Ему кто-то отвечает, а потом…

— О. Мой. Бог! — вырывается у меня, когда коридор наполняет мелодия, которую не могу описать иначе, как: «тыц-тыц-бамс».

Ты разбила мои мечты.

Виновата во всем лишь ты.

Трупом я лежу под столом

И во всем получил облом…

— Выключите, пожалуйста!

Кажется, начинаю понимать, почему тот парень обнимался с унитазом. Это же просто кровь из ушей! Мало того, что музыка — яркий пример примитива, а молодой мужской голос вызывает ассоциацию с котом, которому наступили на причиндалы. Так еще и текст уровня третьеклассника с задней парты.

— Это новый метод пытки? — спрашиваю на полном серьезе, когда снова становится тихо.

Лицо Маккинзи вытягивается — не ожидал от меня такого вопроса в лоб. Потом возмущенно багровеет.

— Это песня о любви!

Ну да, а поет ее, похоже, сын какого-нибудь мэра или министра. Надо будет поискать в сети — добавит репортажу местного колорита.

Я тот еще меломан, могу слушать разное, но на откровенно бездарное у меня аллергия. А на купленную славу — чуйка, как у собаки. Разоблачающая статья выйдет что надо — уже мысленно потираю ладони.

— Пришли, — буркает капитан. И лицо у него такое обиженное, что у меня закрадываются сомнения, не его ли сынок надрывает гланды на записи.

Передо мной открывают двери, как я понимаю, допросной и приглашают войти. Шаркаю подошвами тапок размера этак сорок третьего (свой у меня тридцать шестой) и чудом преодолеваю высокий порожек, таки не распластавшись на сером полу. К счастью, тапки не скользят. Ну да грех жаловаться: если бы один из подчиненных Маккинзи не поделился со мной содержимым своего шкафчика, щеголять бы мне босиком по холодному пластику. И так в носу свербит — перемерзла еще в космопорте.

Я не ошиблась, это действительно допросная. Такая же серая и безликая, как и все здесь. А одна из стен чем-то неуловимо отличается от остальных трех, и я начинаю подозревать, что с другой стороны она такая же прозрачная, как и камеры вынужденных слушать потуги юного дарования бедолаг, мимо которых мы только что прошли.

Интересно, за стеной кто-нибудь есть? Хотя что мне? Пусть смотрят.

Помимо стен, пола и потолка с ярко горящими длинными узкими лампами, в помещении имеется только стол. Серый, гладкий, холодный даже на вид. А посередине фигурная скоба, к которой наручником пристегнут тот, к кому я пришла.

Он в тюремной робе (тоже серой — какой же еще?), поза обманчиво расслабленная, но меня не обманешь, вижу, что напряжен. Смотрит в упор единственным незаплывшим глазом. Лицо ему вообще подправили знатно, однако автоматически обращаю внимание на костяшки лежащей на столешнице руки — целехоньки. Его били, он — нет.