Книга Бессмертный, страница 197 – Татьяна Солодкова

Пилоты должны умирать в космосе.

Последнее, что я запомнила, это как запустила в радиоэфир трансляцию слова: «Орёл».

Я видела пустыню Сьеры, ту самую, где мы с Александром впервые по-настоящему познакомились. Песчаный ветер, потрескавшаяся глиняная почва, только солнце не палящее и смертоносное, а теплое, согревающее.

Тайлер сидит на стволе дерева, поваленного бурей. На нем непривычная одежда, белая рубашка и черные брюки, будто на праздник. Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что тоже одета торжественно: темно-синее платье с летящим подолом и босоножки на высоких каблуках.

Александр улыбается мне и протягивает руку навстречу, я шагаю к нему и поражаюсь, как легко могу передвигаться на шпильках, которые ступают по потрескавшейся глине, как по паркету.

Я подхожу и сажусь рядом, мы молчим, ветер колышет волосы и юбку моего платья.

— Ты не боишься? — спрашиваю я, ловя его взгляд и утонув темно-карих глазах. Какой-то удаленный уголок сознания подсказывает, что я не всегда могла видеть их такими, словно что-то прикрывало этот темный глубокий цвет, нечто светлое, холодное. Но я не могу вспомнить. И не хочу.

Александр улыбается краем губ, а потом отворачивается и задумчиво смотрит даль.

— Не боятся только дураки, — отвечает он. — Но своим страхам нужно смотреть в лицо.

И я смотрю ему в лицо, именно потому, что он мой самый большой страх, страх потерять его навсегда.

Александр снова поворачивается, смотрит на меня, щурясь от яркого солнца, а я пытаюсь запомнить каждую его черточку, словно скоро, действительно, его потеряю. Я не помню, почему мне так кажется. И не хочу помнить.

Как я только могла подумать когда-то, что Рикардо Тайлер красивее своего брата. Здесь и сейчас Александр кажется мне совершенством.

— Почему ты так смотришь? — ехидно интересуется он. — У меня выросли крылья?

И мне кажется, что это было бы правильно, он достоин крыльев, больших, белых и пушистых.

Я улыбаюсь при этой мысли, а он протягивает руку и привычным жестом берет за подбородок, а потом целует. Никто и никогда не целовал меня так.

— Живи, — шепчет он, отстраняясь и ловя мой взгляд. — Живи…

Я смутно помню, что уже слышала эти слова. Я не хочу вспоминать, где, потому что четко знаю, что они там, за стеной боли и отчаяния, близость которой я чувствую лопатками, но запрещаю себе оборачиваться, чтобы увидеть.

— Живи, — повторяет ветер, а фигура Александра начинает растворяться.

Я вскидываю руки в попытке его удержать, но мои пальцы проходят насквозь.

— Живи, — звучит уже в пустоте, и я открываю глаза.

* * *

Я открыла глаза. Никакого солнца и никакой пустыни.

Я лежала на одноместной койке со светлым постельным бельем, укрытая одеялом до самого подбородка. Надо мной светло-серый потолок. Слева — стена, справа ширма, отгораживающая мою койку от остального медотсека «Прометея». Я бывала в этом месте тысячу раз, с ушибами и порезами, с вывихами и ожогами, и я ни за что не перепутала бы его с другими.

Я была одна. Повертела головой, но не обнаружила никаких подключенных ко мне аппаратов, поэтому решилась сесть. Голова тут же пошла кругом, а перед глазами потемнело так, что мне пришлось ухватиться обеими руками за край койки, чтобы не упасть.

Восстановив равновесие и убедившись, что смогу оставаться в сидячем положении, я продолжила осмотр: на мне больничная рубаха, светлая, как и постельное белье, короткая, сидя — до середины бедра. А что с моими ногами? Мои ноги украшали десятки ссадин и царапин, но я совершенно не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах я их получила. Протянула руку и провела по одной из уже покрывшихся коркой ранок, зашипела и отдернула пальцы. Нет, не сон.