Книга Прыгать с платформы запрещается, страница 36 – Татьяна Солодкова

Женя рассуждала о человеческой природе, о добре и зле, об искренности и лицемерии, о взаимопомощи и равнодушии. Наверное, она вообще никогда так много не думала о чем-либо подобном — крутилась в насущных делах и заботах, строила планы на будущее и пыталась их реализовать.

Сейчас ее план на жизнь стал до абсурдного короток — дождаться окончания четверга.

Зато нашлось время подумать.

Круг двадцать четвертый

— Спасибо! — от души поблагодарила Женя, принимая кружку воды из немного подрагивающих морщинистых ладоней.

Марья Никитична посмотрела на нее с прищуром и, отступив, снова присела на скамью под забором.

Вода оказалась чуть тепловата (на такой жаре хотелось ледяной, а еще лучше — с кусочками льда), но кристально прозрачной, без постороннего вкуса и запаха. Так же абсолютно чистой, без намека на налет или некачественное мытье выглядела и кружка. И Женя в глубине души устыдилась, что в первые свои четверги бежала, чтобы напиться, в магазин и брезговала принять что-либо из показавшихся ей грязными рук.

Руки и руки, понятно, что в таком возрасте и с таким образом жизни человек проводит время на грядках в огороде, а не в кресле в маникюрном салоне.

— Еще раз спасибо, Марья Никитична. — Женя вернула пустую тару. — Как ваше здоровье сегодня?

Пожилая женщина растерянно моргнула.

— Да ничего, — ответила, глядя теперь на Женю с некоторой опаской. — А тебе какая напасть? Худое удумала⁈

— Никакой, — заверила Женя с улыбкой, отвечая на оба вопроса по порядку. — Не удумала. Вы бы на солнцепеке долго не сидели. Или хотя бы зонтик сразу поставьте.

Редкие седые брови удивленно поползли на лоб, а Женя не стала ничего пояснять, развернулась и двинулась в сторону сельмага.

Круг двадцать пятый

— Маринка! — прокричал Михалыч, как ураган ворвавшись в сельмаг, так, что дверь чуть не сорвалась с петель. — Никитична помирает! Давление! Есть колеса⁈..

Круг двадцать шестой

— Маринка! Никитична помирает!..

Круг двадцать седьмой

— Ох-ох, что ж давление проклятое не спадает-то? Ты ж внучка Ложкиной, говоришь, так лечи!

— Я не знаю как!

Круг двадцать восьмой

— Маринка! Никитична!..

Круг двадцать девятый

— Немедленно проснитесь! — Женя рывком сорвала покрывало со сжавшегося на диване в позе эмбриона мужчины.

Вонь в помещении стояла страшная, от нее щипало глаза и хотелось чихать.

Женя зажала нос тыльной стороной запястья и попытала удачу снова: наклонилась и потеребила спящего за плечо. Тот в ответ поерзал, пробубнил нечто невнятное (вонь перегара стала просто нестерпимой) и снова уткнулся носом в бархатную спинку дивана.

— Мари-и-ин, — жалобно подала голос мать пропойцы, замершая в дверях комнаты, — ты уверена вообще? Ты веришь этой безумной женщине?

— Верю, — твердо сказала Марина. В отличие от хозяйки дома, в комнату продавец из сельмага вошла, но слишком близко к спящему подходить не стала, остановилась там, где побольше воздуха. — Она ж как Ванга, только Ложкина.

Пользуясь тем, что стоит к обеим женщинам спиной, Женя закатила глаза. Не Ложкина она, у нее совсем другая фамилия, но разве ж объяснишь?

Да и времени в обрез. Она и так изложила Марине суть происходящего с рекордной скоростью, быстрее и сбивчивее, чем в любой другой четверг. Повезло, что та, воспитанная на байках своей бабушки, быстро все поняла и, сразу поверив безоговорочно, повела ее в дом того самого Якова, который должен был ехать за лекарствами в райцентр. У деда Агафона был трактор, но сам он уезжать далеко от дома уже не решался — здоровье шалило.