Книга Приключение в Зиму, страница 165 – Катарина Ёлохова

Вера.

И ни тени сомнения в моём рассудке.

— Ты стал Всадником Смерти, — вдруг произносит он. И эти слова бьют наотмашь тяжелее любого удара. — Или, если точнее, Вестником Смерти. Тем, кто слышит последний зов душ и провожает их к Колыбели Многоликой.

Я не дышу.

Не моргаю.

И только сейчас в моей голове выстраиваются связи, которых я раньше не замечал.

— Вестником… — повторяю я, пробуя это горькое и чужеродное слово на вкус.

— Ими становятся только те, — добавляет Аркадий, — кто уже побывал среди призрачных мертвецов и вернулся к жизни по воле самой Танцующей Погибели.

Я с трудом сглатываю.

Значит, не безумие.

Хуже.

Это действительно самое настоящее проклятие.

— Откуда ты так много знаешь? — глухо спрашиваю.

— Когда-то увлекался религией, — он пожимает плечами. — И читал свитки, на которые обычные жрецы боялись даже смотреть. Знания, Кассий, — это самое мощное оружие. Особенно когда остальные считают их… бесполезными.

— И ты всё это время знал? Знал, что со мной?

— Догадывался, — поправляет он. — Но не был уверен.

Я кладу ладонь на эфес меча — это всегда меня успокаивало. Давало ощущение, что я здесь. В настоящем. И всё ещё способен контролировать происходящее.

Я не сержусь на Аркадия. Скажи он раньше, что я проклят… я бы отшвырнул его правду, как нож, приставленный к горлу. Не поверил бы. Или — хуже того — поверил и сломался раньше времени.

Всё-таки он мастерски умеет подбирать подходящий момент. В этом ему нет равных.

— И что мне теперь с этим делать? — спрашиваю. Скорее себя, чем его.

— Жить, — произносит Аркадий так просто, будто это самое очевидное в мире. — И постараться простить себя, как бы тяжело это ни было. Ведь именно чувство вины возродило тебя к жизни и сделало таким, какой ты есть.

— А если я не смогу?

— А как ты тогда посмотришь ей в глаза? — моментально отзывается этот манипулятор.

Я сжимаю зубы.

— Не впутывай её.

— Ты уже сам впутал, когда решил стать её верным рыцарем.

Мы некоторое время молчим. Сверлим друг друга взглядом. И никто из нас не хочет уступать другому.

— Если она тебе действительно дорога, — наконец произносит Аркадий, — то ты последуешь моему совету. И научишься пользоваться даром во благо, пока он окончательно не стал твоим проклятием.

Я ещё несколько мгновений держусь за своё упрямство. За эту дурацкую привычку отмахиваться от очевидного. А после — устало выдыхаю.

Лиада действительно дорога мне. Я многим ей обязан. И поклялся в верности, что намерен нести до конца — до самого последнего вздоха.

Не как влюблённый мальчишка.

Не как помешавшийся, решивший назначить женщину смыслом собственной жизни.

А как воин.

Как человек, которому однажды дали повод снова подняться.

— Идём. Вызволим нашу принцессу, — предлагает Аркадий.

И впервые за долгое время я не иду наперекор.

Просто киваю.

И следую за ним.

Но стоит нам свернуть за поворот, как нам тут же преграждают дорогу.

Не стражники.

Не советники.

Королева.

Она стоит одна. Без сопровождения. Всё в том же безупречном виде, в каком вошла в зал Совета. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки на одежде.

Лишь одна деталь даёт трещину в этом холодном, выверенном образе — странная, почти маниакальная решимость во взгляде.

Мы не успеваем поприветствовать её должным образом, как она в ту же секунду опускает небеса нам на головы: