Книга Приключение в Зиму, страница 123 – Катарина Ёлохова

Впрочем, я не жалуюсь. Пусть меня и передёргивает от отвращения буквально ко всему, что находится в этих обшарпанных стенах: к сырости, въевшейся в камень, к кислому запаху плесени и к постели, на которой, кажется, кто-то успел испустить дух. Неудивительно: в такой убогой спальне невозможно не умереть. Хотя бы от оскорблённого чувства прекрасного.

Зато у этой комнаты есть одно неоспоримое достоинство: я могу и дальше присматривать за своей «инвестицией» в лице одной белокурой принцессы, не опасаясь, что с ней может что-то случиться.

Не то чтобы я не доверял нашему хмурому стражнику, который «протирает» её дверь сутками напролёт. Но так мне гораздо… спокойнее. А спокойствие — залог хорошей старости, проведённой в здравом уме. И умение подходить к проблеме с холодной головой, а не верхом на импульсивности.

Хотя в последнее время я только и делаю, что уклоняюсь от собственных принципов.

Вмешиваюсь в бой, когда моя изначальная позиция — наблюдать и уходить в тень при первой опасности. Ну и при особо удачных днях — оказывать лекарские услуги. Как привило, за ответные услуги. Денег у меня и так хватает.

Опускаюсь до низкосортных угроз, когда моё настоящее оружие — тонкое убеждение, шантаж и манипуляции.

Смешно. Ещё месяц назад я бы назвал это дурным тоном. Неумением сдерживать свои дикарские порывы. А теперь… сам себя не узнаю. Становлюсь похожим на неотёсанного варвара, лишь бы защитить… Лиаду. Уберечь от малейшей опасности. Отвести от неё осуждающие и высокомерные взоры. Наглухо запечатать рты тем, кто позволяет хоть слово гадости в её сторону.

С каждым днём во мне всё больше растёт неприязнь. Она расползается от органа к органу, точно чёрная плесень в тёмном углу потолка: въедливо, неудержимо, прорастая в самую плоть. Не к себе: на удивление я легко принимаю собственные перемены. А к тем, кто неустанно порочит имя Наследницы. Пачкает своими языками, годными разве что для чистки отхожих мест.

И если мне подвернётся возможность, я с превеликим удовольствием отрублю эти языки и подвешу на главной площади — в назидание другим.

А пока я нанесу точечные удары в их уязвимые места. А после свысока буду наблюдать, как они барахтаются в собственных нечистотах, корчась в муках и моля Наследницу о пощаде.

Я отпиваю вино из кубка. Даю терпкой, застоявшейся кислятине на мгновение задержаться на языке, чтобы прочувствовать всю глубину этого оскорбления — того, что местные называют вином. И тут же с отвращением сплёвываю. После чего несколько минут борюсь со рвотными позывами: настолько мерзким оказывается его послевкусие.

Отставляю кубок подальше, на край стола. Смотреть на него тошно. Как, впрочем, на всё в этом неказистом чертоге. Лучше бы остался в своём особняке, как и планировал. Но раз начал, то пойду до конца. Каких бы испытаний мне этой ни стоило. Ради своей цели. Ради… неё. Той, для кого я тут изгаляюсь и вливаю в себя это гадкое поило, чтобы скоротать наискучнейший вечер в моей жизни.

Наверное, сейчас я как никогда похож на женатого олуха, которому его благоверная запретила выходить дальше порога. Ещё и нахожусь так символично — прямо под ней.

Умеет она… склонить к своим ногам. Причём даже не стараясь. Вытравить в других все дурные привычки, которые не работают на неё. Сделать заложником собственного ускользающего образа.